У Альберта дела плохи.
Его несут в операционную — на ампутацию.
Ногу отнимают целиком, до самого верха.
Теперь он совсем почти перестал разговаривать.
Как-то раз он говорит, что собирается застрелиться, что он сделает это, как только доберется до своего револьвера.
Прибывает новый эшелон с ранеными.
В нашу палату кладут двух слепых.
Один из них — совсем еще молодой музыкант.
Подавая ему обед, сестры всегда прячут от него ножи, — у одной из них он уже однажды вырвал нож из рук.
Несмотря на эти предосторожности, с ним приключилась беда.
Вечером, за ужином, обслуживающую его сестру на минутку вызывают из палаты, и она ставит тарелку с вилкой на его столик.
Он ощупью находит вилку, берет ее в руку и с размаху вонзает себе в сердце, затем хватает ботинок и изо всех сил колотит им по черенку.
Мы зовем на помощь, но в одиночку с ним не справишься, нужны три человека, чтобы отнять у него вилку.
Тупые зубцы успели войти довольно глубоко.
Он ругает нас всю ночь, так что никто не может уснуть.
Утром у него начинается припадок истерии.
У нас освобождаются койки.
Дни идут за днями, и каждый из них — это боль и страх, стоны и хрип.
«Мертвецкие» теперь уже ни к чему, их слишком мало, — по ночам люди умирают в палатах, в том числе и в нашей.
Смерть обгоняет мудрую предусмотрительность наших сестер.
Но вот в один прекрасный день дверь распахивается, на пороге появляется коляска, а на ней — бледный, худой — восседает, победно подняв черную курчавую голову, Петер.
Сестра Либертина с сияющим лицом подкатывает его к его старой койке.
Он вернулся из «мертвецкой».
А мы давно уже считали, что он умер.
Он поглядывает во все стороны:
— Ну, что вы на это скажете?
И даже Иозеф Хамахер вынужден признать, что такого ему еще не случалось видеть.
Через некоторое время кое-кто из нас получает разрешение вставать с постели.
Мне тоже дают костыли, и я понемногу начинаю ковылять.
Однако я редко пользуюсь ими, я не в силах вынести взгляд Альберта, устремленный на меня, когда я иду по палате.
Он всегда смотрит на меня такими странными глазами.
Поэтому время от времени я удираю в коридор, — там я чувствую себя свободнее.
Этажом ниже лежат раненные в живот, в позвоночник, в голову и с ампутацией обеих рук или ног.
В правом крыле — люди с раздробленными челюстями, отравленные газом, раненные в нос, уши и глотку.
Левое крыло отведено слепым и раненным в легкие, в таз, в суставы, в почки, в мошонку, в желудок.
Лишь здесь видишь наглядно, насколько уязвимо человеческое тело.
Двое раненых умирают от столбняка.
Их кожа становится серой, тело цепенеет, под конец жизнь теплится, — еще очень долго, — в одних только глазах.
У некоторых перебитая рука или нога подвязана на шнурке и висит в воздухе, словно вздернутая на виселице. У других к спинке кровати приделаны растяжки с тяжелыми гирями на конце, которые держат заживающую руку или ногу в напряженном положении.
Я вижу людей с распоротыми кишками, в которых постоянно скапливается кал.
Писарь показывает мне рентгеновские снимки бедренных, коленных и плечевых суставов, раздробленных на мелкие осколки.
Кажется непостижимым, что к этим изодранным в клочья телам приставлены человеческие лица, еще живущие обычной, повседневной жизнью.
А ведь это только один лазарет, только одно его отделение! Их сотни тысяч в Германии, сотни тысяч во Франции, сотни тысяч в России.
Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи!
До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация, если она даже не смогла предотвратить эти потоки крови, если она допустила, чтобы на свете существовали сотни тысяч таких вот застенков.
Лишь в лазарете видишь воочию, что такое война.
Я молод — мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, — это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками.
Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины.
Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его.
И вместе со мной это видят все люди моего возраста, у нас и у них, во всем мире, это переживает все наше поколение.