Мы окружены.
Оторваться от земли нам трудно, туман и дым то и дело застилают нас, никто не понял бы, что мы хотим сдаться, да, может быть, мы вовсе и не собираемся сдаваться, — в такие минуты и сам не знаешь, что ты сейчас сделаешь.
Мы слышим приближающиеся разрывы ручных гранат.
Наш пулемет прочесывает широкий сектор перед нами.
Вода в кожухах испаряется, мы поспешно передаем по цепи жестянки из-под лент, каждый мочится в них, — теперь у нас снова есть влага, и мы можем продолжать огонь.
Но грохот у нас за спиной слышится все ближе и ближе.
Еще несколько минут, и мы пропали.
Вдруг где-то бешено застрочил второй пулемет, он бьет с самой короткой дистанции, из соседней воронки. Его притащил Бергер. Теперь сзади нас начинается контратака, мы вырываемся из кольца, отходим назад и соединяемся с нашими.
Вскоре мы сидим в довольно надежном укрытии. Один из ползавших к полевой кухне подносчиков пищи рассказывает, что в нескольких сотнях шагов отсюда лежит подстреленная связная собака.
— Где? — спрашивает Бергер.
Подносчик описывает ему место.
Бергер собирается пойти туда, чтобы вынести собаку из-под огня или пристрелить ее.
Еще полгода тому назад это ему и в голову бы не пришло, он не стал бы делать глупостей.
Мы пытаемся удержать его.
Но когда он и вправду уходит, мы только говорим:
«С ума сошел!» — и отступаемся от него.
Если уж не удалось сразу же сбить человека с ног и крепко взять его за руки, то такой припадок фронтовой истерии становится опасным.
А рост у Бергера метр восемьдесят, и он самый сильный у нас в роте.
Бергер и в самом деле сошел с ума, — ведь он так и лезет под огонь, но дело тут в том, что сейчас в него ударила та незримая молния, которая подстерегает каждого из нас; она-то и превратила его в одержимого.
У других это проявляется иначе: одни начинают буянить, другие хотят куда-то убежать. Был у нас и такой случай, когда человек все время пытался зарыться в землю, рыл ее руками, ногами и даже грыз.
Конечно, многие симулируют такие припадки, но уже самая попытка симуляции является, по сути дела, симптомом.
Бергера, который хотел прикончить собаку, вынесли из-под огня с раздробленным тазом, а один из тех, кто его нес, получил при этом пулю в икру.
Мюллер убит.
Осветительная ракета, пущенная где-то совсем близко, угодила ему в живот.
Он прожил еще полчаса, в полном сознании и в ужасных мучениях.
Перед смертью он передал мне свой бумажник и завещал мне свои ботинки — те самые, что достались ему тогда в наследство от Кеммериха.
Я ношу их, они мне как раз впору.
После меня их получит Тьяден, я их ему пообещал.
Нам удалось похоронить Мюллера, но он вряд ли долго пролежит в своей могиле.
Наши позиции переносят назад.
На той стороне слишком много свежих английских и американских полков.
У них слишком много тушенки и пшеничной муки.
Слишком много аэропланов.
Мы же отощали и изголодались.
Нас кормят так плохо и подмешивают к пайку так много суррогатов, что от этой пищи мы болеем.
Фабриканты в Германии обогатились — у нас кишки сводит от поноса.
В уборных никогда не найдешь свободного местечка, — надо было показать им в тылу эти серые, желтые, болезненные, покорные лица, этих скорчившихся от рези людей, которые тужатся до крови и с кривой усмешкой на дрожащих от боли губах говорят друг другу:
— Ей-богу, нет смысла застегивать штаны.
Наша артиллерия приумолкла, — слишком мало боеприпасов, а стволы так разносились, что бьют очень неточно, с большим рассеиванием, и иногда снаряды залетают к нам в окопы.
У нас мало лошадей.
Наши свежие части комплектуются из малокровных, быстро утомляющихся мальчиков, которые не могут таскать на себе ранец, но зато умеют умирать.
Тысячами.
Они ничего не смыслят в войне, они только идут вперед и подставляют себя под пули.
Однажды, когда они только что сошли с поезда и еще не умели укрываться, один-единственный вражеский летчик скосил шутки ради целых две роты этих юнцов.
— Скоро в Германии никого не останется, — говорит Кат.
Мы не надеемся, что все это когда-нибудь кончится.
Мы вообще не заглядываем так далеко вперед.
Ты можешь получить пулю в лоб, — тогда конец; тебя могут ранить, — тогда следующий этап — лазарет.
Если тебе не ампутируют руку или ногу, — тогда ты рано или поздно попадешься в лапы одного из тех врачей в чине капитана и с крестом за военные заслуги в петличке, которые говорят тебе, когда ты приходишь на комиссию:
«Что, одна нога чуть-чуть короче?