На второй день после налета, когда милиция рыскала вокруг и по всем направлениям, Джим и я ужинали во втором этаже дома одного из наших друзей, в том самом городе, откуда началась тревога.
Наш друг указал нам на типографию на противоположной стороне и на печатный станок за работой: он печатал объявления с предложением награды за нашу поимку.
Меня часто спрашивали: что мы делаем с полученными деньгами?
Я, право, не мог бы отдать отчет и в десятой части их, после того как они были истрачены.
У аутло должно быть очень много друзей.
Достопочтенный горожанин может довольствоваться, а часто и довольствуется, очень немногими знакомыми, но человеку нашего типа необходимо иметь приятелей.
При наличии рассерженных милиционеров и стремящихся получить награду чиновников, следующих по пятам, аутло приходится иметь в своем распоряжении несколько мест, рассеянных по стране, где он мог бы остановиться поесть, накормить лошадь и заснуть на несколько часов, не чувствуя необходимости держать оба глаза открытыми.
После налета он считает необходимым уделить часть денег этим друзьям и делает это широко.
Часто мне случалось, в конце коротких визитов в одну из таких гаваней, бросать пригоршнями золото и ассигнации в подолы детишек, играющих на полу, не зная: даю ли я сто долларов, или тысячу?
Старые налетчики после крупного дела обычно уезжают далеко, в один из крупных городов, где и тратят свои деньги.
Новички же, как бы удачно они ни произвели нападение, всегда выдают себя, показывая слишком много денег вблизи места, где они их получили,
Я участвовал в деле в 94 году, когда мы получили двадцать тысяч долларов.
Мы выполнили свой любимый план бегства, т.-е. вернулись по своему же следу и остановились на некоторое время близ места ограбления поезда.
Однажды утром мне попалась газета, в которой я прочел статью под крупным заголовком, сообщающую, что шериф с восемью помощниками и милицией из тридцати вооруженных граждан окружил железнодорожных разбойников в мескитной чаще на Чамарроне, и что вопрос только нескольких часов, будут ли эти разбойники убиты, или арестованы.
Я читал эту статью, сидя в одном из наиболее элегантных отелей в Вашингтоне. За стулом моим стоял ливрейный лакей в коротких панталонах.
Джим сидел напротив и разговаривал со своим «дядей», морским офицером в отставке, чье имя часто встречается в столичной хронике.
Мы приехали сюда, купили себе великолепные комплекты одежды и отдыхали от трудов среди набобов.
Вероятно, мы были убиты в этой мескитной чаще, так как я могу дать подписку, что мы не сдались.
Теперь я предлагаю объяснить вам, почему легко задержать поезд, а также, отчего этого не следует делать.
Во-первых, на стороне атакующих все преимущества, предполагая, конечно, что они — старые налетчики, обладающие необходимым опытом и мужеством.
Они работают снаружи, под защитой темноты, тогда как противники освещены, стиснуты в небольшом пространстве и становятся, чуть они покажут голову в окне или двери, мишенью прекрасного стрелка, который не будет колебаться, стрелять ему или нет.
Но главным условием ограбления поездов является, по моему мнению, элемент неожиданности в соединении с воображением пассажиров.
Если вы когда-нибудь видели лошадь, поевшую траву «локо», то поймете, что я хочу выразить, говоря, что пассажиры делаются «локированными».
У этой лошади развивается самое безумное воображение.
Вам не заставить ее перейти через маленький ручеек, фута в два ширины.
Ей он кажется, широким, как Миссиссипи.
То же происходит и с пассажирами.
Они воображают, что стреляет сто человек, когда на самом деле налетчиков всего двое или трое.
Дуло револьвера кажется широким, как вход в туннель.
С пассажиром справиться легко, хотя он иногда и может прибегнуть к мелким низким уловкам, — например, спрятать пачку денег в сапог и забыть вытащить их, пока вы не толкнете его под ребро кончиком своего шестизарядного револьвера. Но вообще пассажир — человек безвредный.
Что касается поездной прислуги, то у нас с нею было не больше хлопот, чем с обыкновенным стадом баранов.
Я не хочу сказать, что они трусы, а указываю на то, что они только обладают здравым смыслом и бессильны против блефа.
То же и с чиновниками.
Я видел, как агенты тайной полиции, шерифы и железнодорожные детективы передавали свои деньги кротко, как Моисей.
Я видел еще, как один из храбрейших шерифов каких я когда-либо встречал, запрятал ружье под сиденье и выворачивал свои карманы вместе с остальными, когда я собирал дань.
Он не испугался, но просто сознавал, что за нами — преимущество.
Кроме того, у многих чиновников есть семьи, и они понимают, что им не следует подвергать себя риску. Для того же, кто нападает на поезд, смерть не страшна.
Он ожидает, что когда-нибудь будет убит, и по большей части так и случается.
Если вы случайно окажетесь в поезде во время ограбления, то советую вам стать в шеренгу вместе с другими и приберечь свою храбрость для другого случая, когда она сможет принести вам какую-нибудь пользу.
Вторая причина, почему чиновники неохотно впутываются в дела с налетчиками,— чисто финансовая.
Каждый раз, когда имеет место вооруженное столкновение, и кто-нибудь убит, чиновник обычно терпит убыток.
Если же налетчику удается бежать, издается приказ о задержании Джона До и др., шерифы разъезжают сотни миль и записывают показания всех свидетелей по пути следа, оставленного беглецами. А правительство оплачивает все это.
Так что для чиновников это скорее вопрос прогонных, чем храбрости.
Я приведу пример в доказательство своего утверждения, что неожиданность — лучшая карта в игре налетчиков на поезда.
В 92 году шайка Дальтона задала много работы правительственным агентам в стране племени чиракезов.
То было их счастливое время; они стали такими смелыми и дерзкими, что обычно объявляли заранее, что думают предпринять.
Однажды они заявили, что остановят поезд М. К. и Т. в определенную ночь на станции Праер-Крик, на индейской территории.
В ту же ночь железнодорожная компания забрала в Мескоджи пятнадцать полицейских агентов и посадила их в поезд.
Кроме того, около пятидесяти вооруженных людей были спрятаны в депо в Прайер-Крике.
Когда курьерский поезд Кати подошел к станции, ни одного дальтонца не было видно.