Следующая станция, Адейр, находилась на расстоянии шести миль.
Когда поезд подходил к ней, полицейские приятно проводили время, толкуя о том, что бы они сделали с дальтонцами, если бы те появились. Вдруг снаружи послышались выстрелы. Стреляла точно целая армия.
Кондуктор и рабочий у тормоза вбежали в вагон с криками:
«Железнодорожные налетчики!»
Несколько полицейских раскрыли двери, соскочили на землю и побежали вдоль поезда.
Другие спрятали винчестеры под сиденья.
Двое вступили в бой и были убиты.
Дальтонцам потребовалось ровно десять минут, чтобы остановить поезд и снять охрану.
В течение следующих двадцати минут они забрали из денежного вагона двадцать семь тысяч долларов и исчезли бесследно.
Я думаю, что полицейские вступили бы, в серьезный бой в Прайер-Крике, где они ожидали нападения, но в Адейре они растерялись и потеряли всю боеспособность, на что и рассчитывали дальтонцы, знавшие свое дело.
Мне кажется, что, в заключение, я не могу не поделиться некоторыми выводами из моей восьмилетней практики в роли налетчика.
Ограбление поездов — невыгодное дело!
Оставляя в стороне вопросы права и морали, которые мне не следует затрагивать, скажу, что в жизни аутло мало завидного.
Деньги скоро теряют всякую ценность в его глазах.
Он начинает смотреть на железную дорогу и на железнодорожников как на своих банкиров, а на револьверы, как на чековую книжку на любую сумму.
Он разбрасывает деньги направо и налево.
Большую часть времени он проводит по походному, скачет день и ночь и временами ведет такую тяжелую жизнь, что не в состоянии наслаждаться довольством, когда добьется его.
Он знает, что в конце концов обречен, что рано или поздно лишится жизни или свободы, и что меткость его прицела, быстрота его лошади и верность револьвера только отсрочивают неизбежное.
Это не значит, что ои теряет сон от страха перед полицейскими.
За все время моей практики я никогда не видал, чтобы полиция нападала на шайку аутло, не превосходя ее численно раза в три.
Но аутло не может выбить из головы одной мысли,— и вот что делает его жизнь особенно горькой: он знает, откуда полицейские рекрутируют своих агентов.
Он знает, что большинство этих опор закона когда-то были его нарушителями, конокрадами, жуликами, бродягами и такими же аутло, как он сам; он знает, что они достигли безнаказанности и теперешнего положения только потому, что стали государственными шпионами и что изменили своим товарищам и выдали их на тюрьму и смерть.
Он знает, что когда-нибудь,— если он раньше не будет убит! — и его Иуда примется за дело, и тогда будет поставлена ему западня, и он самокажется захваченным вместо того, чтобы попрежкему захватывать других.
Вот почему налетчик на поезда выбирает себе компанию в тысячу раз с большей осторожностью, чем благоразумная девушка — возлюбленного.
Вот почему он по ночам сидит на постели и прислушивается к стуку подков каждой лошади на дальней дороге.
Вот почему он целыми днями размышляет над каким-нибудь замечанием или необычным движением товарища или над несвязным бредом лучшего друга, спящего с ним рядом.
Вот одна из причин, почему профессия железнодорожных налетчиков не так приятна, как одна из ее побочных ветвей—политика или биржевая спекуляция.