Болван, подумал я, и враль.
Неужели он воображает, будто я не замечал каким самодовольством преисполнен он был оттого, что его книги встречали благосклонный прием?
За самодовольство я его не осуждаю, что может быть простительней, но чего ради так усердно это отрицать?
А вот что он наслаждался известностью, которую принесли ему книги, главным образом из-за Бетти, это, несомненно, чистая правда.
Он чего-то достиг, теперь ему было что ей предложить.
Он мог принести к ее ногам не только свою любовь, но и громкое имя.
Бетти уже не так молода, ей тридцать шесть; ее замужество, ее жизнь за границей многое изменили; она уже не окружена поклонниками; она утратила былой ореол всеобщего восхищения.
Их больше не разделяет неодолимая пропасть.
Он один столько лет оставался ей верен.
Нелепо ей и дальше хоронить свою красоту, и ум, и светское обаяние на каком-то островке, затерянном в Средиземном море.
И ведь она очень нежно относится к нему, Хэмфри Кэразерсу.
Не может быть, чтобы ее не трогала его неизменная преданность.
И жизнь, которую он теперь может ей предложить, наверняка для нее привлекательна.
Он твердо решил, что снова попросит ее стать его женой.
Он может освободиться в конце июля.
И он написал ей, что намерен провести отпуск на греческих островах и, если она хочет его повидать, остановится на день-другой на Родосе, по слухам, итальянцы открыли там отличную гостиницу.
Из деликатности он упомянул об этом словно бы между прочим.
Дипломатическая служба научила его избегать прямолинейности.
Никогда он по доброй воле не поставил бы себя в такое положение, из которого не мог бы тактично вывернуться.
Бетти ответила ему телеграммой.
Просто чудесно, что он приедет на Родос, писала она, и, конечно, он должен, по крайней мере, две недели погостить у нее, и пускай телеграфирует, с каким пароходом его встречать.
Когда корабль, на который он сел в Бриндизи, вскоре после восхода солнца вошел наконец в чистенькую, красивую гавань Родоса, Кэразерс был вне себя от волнения.
В эту ночь он не сомкнул глаз, вскочил спозаранку и смотрел, как величественно выступает остров из рассветной мглы и солнце восходит над теплым морем.
Пароход стал на якорь, навстречу вышли лодки.
Спустили трап.
Опершись на поручни, Хэмфри смотрел, как поднимаются по трапу врач, портовые чиновники и орава посыльных из гостиницы.
На борту он был единственный англичанин.
Он сразу бросался в глаза.
Какой-то человек, поднявшись на палубу, уверенно подошел к нему.
- Вы - мистер Кэразерс?
- Да.
Он хотел было улыбнуться и протянуть руку, но мгновенно заметил, что этот человек хотя тоже англичанин, однако не джентльмен.
И, оставаясь в высшей степени учтивым, невольно стал чуточку суховат.
Конечно, он мне этого не сказал, но вся сценка представляется мне очень ясно, и я могу уверенно ее описать.
- Ее милость надеется, вы не в обиде, что она сама вас не встретила, пароход-то прибывает рано, а до нашего дома больше часа езды.
- Ну, разумеется.
Ее милость здорова?
- Да, спасибо.
Ваши вещи сложены?
- Да.
- Вы мне покажите, где они, и я велю какому-нибудь малому перенести их в лодку.
С таможней у вас хлопот не будет.
Я это уладил, и сразу поедем.
Вы позавтракали?
- Да, благодарю вас.
По речи чувствовалось, что это человек не очень образованный.
Кэразерсу неясно было, кто он такой.
Не то чтобы он держался невежливо, но в его манере была некоторая бесцеремонность.
Кэразерс знал, что у Бетти здесь солидное имение; возможно, это ее управляющий.
Он, видимо, очень дельный.