Один раз чуть не упал.
Задыхался, точно раненый зверь.
У себя в комнате бросился на кровать, сжал кулаки, и сухие мучительные всхлипыванья, раздиравшие ему грудь, наконец вылились слезами.
Как видно, разразилась самая настоящая истерика.
Все стало ясно ему, все предстало с той ужасающей яркостью, с какой в бурную ночь молния обнажает изуродованную безжизненную пустошь, отвратительно, безжалостно ясно.
По тому, как Альберт вытирал ее и как она оперлась на его плечо, нельзя не понять - это не страсть, а давняя, привычная близость, и та трубка на ночном столике - знак мерзостного супружества.
Так человек курит трубку, читая перед сном в постели.
Спортивное приложение к "Тайме"!
Вот для чего ей тот домик на улице Крестоносцев - чтобы они могли проводить там два-три дня по-семейному, наедине.
Глядя на них, подумаешь, что они давным-давно женаты.
Хэмфри спросил себя, сколько могла продолжаться эта гнусность, и внезапно понял: многие годы.
Десять, двенадцать, четырнадцать лет: это началось, когда молодой лакей только-только приехал в Лондон, он был тогда совсем мальчишкой, и, несомненно, не он сделал первый шаг; все те годы, когда она была кумиром британской публики, когда все обожали ее и она могла выйти замуж за кого пожелает, она была любовницей второго лакея в доме своей тетки.
Она взяла его с собой, когда вышла замуж.
Почему она решилась на тот странный брак?
И раньше времени родился мертвый ребенок.
Конечно, поэтому она и вышла за Уэлдон-Бернса, потому что должна была родить ребенка от Альберта.
Бесстыжая, бесстыжая!
А потом, когда Джимми заболел, она заставила его взять Альберта в камердинеры.
Что знал Джимми, что он подозревал?
Он пил, с этого у него и начался туберкулез; но отчего он начал пить?
Быть может, чтобы заглушить подозрение, столь гнусное, что он даже думать о нем был не в силах.
И ради того, чтоб жить с Альбертом, она оставила Джимми, ради того, чтоб жить с Альбертом, поселилась на Родосе.
С Альбертом, у которого обломанные ногти и руки не отмываются от машинного масла, корявым, коренастым, который красным лицом и неуклюжей силой напоминает мясника, с Альбертом, который даже и не молод уже, и толстеет, необразован, вульгарен, говорит, как настоящий простолюдин.
С Альбертом, с Альбертом - как она могла?
Кэразерс поднялся, выпил воды.
Бросился в кресло.
О постели даже думать было невыносимо.
Он курил сигарету за сигаретой.
Утро он встретил совсем разбитый.
За всю ночь он ни на минуту не уснул.
Ему принесли завтрак; он только выпил кофе, кусок не шел в горло.
Вскоре раздался быстрый стук в дверь.
- Пойдемте к морю, Хэмфри, искупаемся?
От этого веселого голоса его бросило в жар.
Он собрался с духом и открыл дверь.
- Пожалуй, сегодня не пойду.
Мне нездоровится.
Бетти посмотрела на него.
- Дорогой мой, у вас совсем больной вид!
Что это с вами?
- Не знаю.
Наверно, вчера солнцем напекло.
Голос его звучал безжизненно, глаза были трагические.
Она всмотрелась внимательней.
Помолчала минуту.
И, кажется, побледнела.
Он знает!
Потом во взгляде ее мелькнула смешливая искорка, все это показалось ей забавным.
- Бедненький, подите лягте, я пришлю вам аспирин.
Может быть, ко второму завтраку вам станет получше.