К счастью, в эту минуту официант подал мне следующее блюдо.
Насколько мне помнилось, я никогда прежде не видел того человека.
Может быть, он поклонился мне в ответ на мой настойчивый взгляд, решив, что мы когда-нибудь встречались, а может быть, я и правда когда-то с ним сталкивался и начисто об этом забыл.
У меня плохая память на лица, а тут у меня есть оправдание: людей, в точности на него похожих, великое множество.
В погожий воскресный день на площадках для гольфа вокруг Лондона видишь десятки его двойников.
Он покончил с обедом раньше меня.
Поднялся, но, проходя мимо моего столика, остановился.
И протянул руку.
- Здравствуйте,- сказал он.- Я не сразу вас узнал, когда вы вошли.
Я совсем не хотел быть невежливым.
Голос у него был приятный, интонации чисто оксфордские, которым старательно подражают многие, кто в Оксфорде не учился.
Он явно знал меня и столь же явно не подозревал, что я-то его не узнаю.
Я встал, и, поскольку он был много выше, он посмотрел на меня сверху вниз.
В нем чувствовалась какая-то вялость.
Он слегка сутулился, от этого еще усиливалось впечатление, будто вид у него немножко виноватый.
Держался он словно бы чуть высокомерно и в то же время чуть стесненно.
- Не выпьете ли со мной после обеда чашку кофе? - предложил он.- Я совсем один.
- Спасибо, с удовольствием.
Он отошел, а я все еще не понимал, кто он такой и где я его встречал.
Я заметил одну странность.
Пока мы обменивались этими несколькими словами, пожимали друг другу руки и когда он кивнул мне отходя, ни разу на лице его не мелькнула хотя бы тень улыбки.
Увидав его ближе, я заметил, что он по-своему недурен собой: правильные черты, красивые серые глаза, стройная фигура; но все это, на мой взгляд, было неинтересно.
Иная глупая дамочка сказала бы, что он выглядит романтично.
Он напоминал какого-нибудь рыцаря с картин Берн-Джонса, только покрупнее, и незаметно было, чтобы он страдал хроническим колитом, как эти несчастные тощие герои.
Воображаешь что человек такой наружности будет изумителен в экзотическом костюме, а когда увидишь его в маскараде, окажется, он нелеп.
Вскоре я покончил с обедом и вышел в гостиную.
Он сидел в глубоком кресле и, увидав меня, подозвал официанта.
Я сел.
Подошел официант, и он заказал кофе и ликеры.
По-итальянски он говорил отлично.
Я ломал голову, как бы выяснить, кто он такой, не оскорбив его.
Людям всегда обидно, если их не узнаешь, они весьма значительны в собственных глазах, и их неприятно поражает открытие, что для других они значат очень мало.
По беглой итальянской речи я узнал этого человека.
Я вспомнил, кто он, и в то же время вспомнил, что не люблю его.
Звали его Хэмфри Кэразерс.
Он служил в министерстве иностранных дел, занимал довольно важный пост.
Возглавлял какой-то департамент.
Побывал в качестве атташе при нескольких посольствах и, надо думать, в Риме оказался потому, что в совершенстве владел итальянским языком.
Глупо, как я сразу не понял, что он связан именно с дипломатией.
Все приметы его профессии бросались в глаза.
Его отличала надменная учтивость, тонко рассчитанная на то, чтобы выводить из себя широкую публику, и отрешенность дипломата, сознающего, что он не чета простым смертным, и в то же время некоторая стеснительность, вызванная неуютным сознанием, что простые смертные, пожалуй, не вполне это понимают.
Я знал Кэразерса многие годы, но встречал лишь изредка, за завтраком у кого-нибудь в гостях, где разве что с ним здоровался, да в опере, где он мне холодно кивал.
Считалось, что он умен; несомненно, он был человек образованный.
Он мог поговорить обо всем, о чем говорить полагается.
Непростительно, что я его не вспомнил, ведь в последнее время он приобрел немалую известность как писатель.
Его рассказы появлялись сначала в каком-нибудь журнале из тех, которые порой надумает издавать иной благожелатель, намеренный предложить разумному читателю нечто достойное внимания, и которые испускают дух, когда владелец потеряет на них столько денег, сколько готов был истратить; и, появляясь на этих скромных, изящно отпечатанных страницах, рассказы его привлекали ровно столько внимания, сколько позволял ничтожный тираж.
Затем они вышли отдельной книгой.
И произвели сенсацию.
Редко я читал столь единодушные хвалы в еженедельных газетах.
Почти все уделили книге целую колонку, а литературное приложение к "Тайме" поместило отзыв о ней не в куче рецензий на рядовые романы, но особо, рядом с воспоминаниями почтенного государственного деятеля.