Она была убита мгновенно.
После стольких лет.
Я не могу без ужаса думать об этой женщине.
Я погибаю, я безмерно несчастен от одной мысли о том, как низко она пала.
Что ж, говорилось же, будто не ревность заставила Отелло убить Дездемону, а страдание от того, что та, кого он считал ангельски непорочной, оказалась нечистой и недостойной.
Благородное сердце его разбилось оттого, что добродетель способна пасть.
- Я думал, ей нет равных.
Я так ею восхищался.
Я восхищался ее мужеством и прямотой, ее умом и любовью к красоте.
А она просто притворщица и всегда была притворщицей.
- Ну, не знаю, верно ли это.
По-вашему, все мы такие цельные натуры?
Знаете, что мне пришло в голову?
Пожалуй, этот Альберт для нее - только орудие, так сказать, дань прозе жизни, почва под ногами, позволяющая душе воспарить в эмпиреи.
Возможно, как раз потому, что он настолько ниже ее, с ним она чувствует себя свободной, как никогда не была бы свободна с человеком своего класса.
Дух человеческий причудлив, всего выше он возносится после того, как плоть вываляется в грязи.
- Не говорите чепуху, - в сердцах возразил Кэразерс.
- По-моему, это не чепуха.
Может быть, я не очень удачно выразился, но мысль вполне здравая.
- Много мне от этого пользы.
Я сломлен, разбит.
Я конченый человек.
- Что за вздор.
Возьмите и напишите об этом рассказ.
- Я?
- Вы же знаете, какое огромное преимущество у писателя над прочими людьми.
Когда он отчего-нибудь глубоко несчастен и терзается и мучается, он может все выложить на бумагу, удивительно, какое это дает облегчение и утешение.
- Это было бы чудовищно.
Бетти была для меня всем на свете.
Не могу я поступить так по-хамски.
Он немного помолчал, я видел - он раздумывает.
Я видел, наперекор ужасу, в который привел его мой совет, он с минуту рассматривал все происшедшее с точки зрения писателя.
Потом покачал головой.
- Не ради нее, ради себя.
В конце концов, есть же у меня чувство собственного достоинства.
И потом, тут нет материала для рассказа.