Он был жалок.
- От души сочувствую,- сказал я.
- Я вам все расскажу, вы позволите?
- Расскажите.
Многословие в эту минуту было неуместно.
Кэразерсу, я думаю, шел пятый десяток.
Он был хорошо сложен, на свой лад даже крепок, с уверенной осанкой.
А сейчас казался на двадцать лет старше и словно бы усох.
Мне вспомнились убитые солдаты, которых я видел во время войны, смерть делала их странно маленькими.
Я смутился, отвел глаза, но почувствовал, что он ищет моего взгляда, и опять посмотрел на него.
- Вы знакомы с Бетти Уэлдон-Бернс? - спросил он.
- Встречал ее иногда в Лондоне много лет назад.
Но давно уже не видел.
- Она, знаете, живет теперь на Родосе.
Я сейчас оттуда.
Я гостил у нее.
- Вот как?
Он замялся.
- Боюсь, вам кажется дикостью, что я так с вами говорю.
Только сил моих больше нет.
Надо кому-нибудь все выложить, не то я сойду с ума.
Прежде он заказал с кофе двойную порцию коньяка, а тут окликнул официанта и спросил еще.
В гостиной мы были одни.
На столике между нами горела небольшая лампа под абажуром.
Говорил он вполголоса, ведь в любую минуту мог кто-нибудь войти.
Как ни странно, тут было довольно уютно.
Не сумею повторить в точности рассказ Кэразерса, невозможно было бы запомнить все, слово в слово; мне удобнее пересказать это по-своему.
Иногда он не мог заставить себя что-то сказать прямо, и мне приходилось угадывать, что он имеет в виду.
Иногда он чего-то не понимал, и, похоже, в каких-то отношениях я лучше разбирался в сути дела.
Бетти Уэлдон-Бернс одарена тонким чувством юмора. Кэразерс же начисто его лишен.
Я уловил много такого, что от него ускользнуло.
Бетти я встречал часто, но знал больше понаслышке.
В свое время она привлекала всеобщее внимание в тесном лондонском мирке, и я много слышал о ней еще прежде, чем увидел.
А встретил ее впервые на балу в Портленд-Плейс вскоре после войны.
Тогда она была уже на вершине славы.
Какую иллюстрированную газету ни раскроешь, непременно увидишь ее портрет, кругом только и разговору, что о ее сумасбродных выходках.
Ей тогда было двадцать четыре года.
Ее мать умерла, отец, герцог Сент-Эрт, уже старый и не слишком богатый, большую часть года проводил в своем корнуоллском замке, а Бетти жила в Лондоне у вдовеющей тетушки.
Когда грянула война, она отправилась во Францию.
Ей только-только минуло восемнадцать.
Она была сестрой милосердия в госпитале при военной базе, потом научилась водить машину.
Она играла в труппе, которую послали в воинские части для развлечения солдат; в Англии она участвовала в живых картинах на благотворительных вечерах и во всяких благотворительных базарах и продавала флажки на Пикадилли.
Каждая ее затея широко рекламировалась, и в каждой новой роли ее несчетно фотографировали.
Полагаю, она и тогда ухитрялась недурно проводить время.
Но когда война кончилась, Бетти разгулялась напропалую.
Тогда все немножко потеряли голову.
Молодежь, освободясь от гнета, что давил на нее долгих пять лет, пускалась в самые безрассудные затеи.
И непременной их участницей была Бетти.
Иногда, по разным причинам, сообщения о таких забавах попадали в газеты - и в заголовках неизменно красовалось ее имя.
В ту пору начали процветать ночные клубы - Бетти там видели каждую ночь.