— Разве на этом можно построить защиту?
Я мотнул головой.
— Нет.
Мы знаем, что если посмотреть с одной стороны, то мы виноваты практически во всем, что только есть на белом свете.
Если же посмотреть с другой стороны…
Он встал.
— Дружище, тебе не адвокат нужен, а доктор.
Я сейчас пойду.
Надо все как следует обмозговать, прежде чем браться за дело.
— Присядь.
Как тебе такой ход? — И я изложил свой замысел.
— Я думаю… Не знаю, что и думать.
Просто не знаю.
Поговорим позже.
Сейчас мне нужно глотнуть свежего воздуха. — И он ушел.
Как и большинство судебных процессов, наш процесс начался с обычного обливания подсудимых грязью. (Людям, которых мы шантажировали в самом начале, деньги были давно возвращены, и у них хватило ума держать язык за зубами.
К тому же им намекнули, что кое-какие негативы, возможно, где-то еще завалялись.
Сокрытие улик?
Конечно.) Мы сидели на скамье подсудимых и с величайшим интересом слушали душещипательную историю о своих злодеяниях.
Мы со злым умыслом непоправимо оклеветали великих и бескорыстных людей, которые всю свою сознательную жизнь преданно служили общему благу; мы без нужды поставили под угрозу традиционные дружественные отношения, ложно истолковав легендарные события; насмеялись над мужеством и самопожертвованием тех, кто, защищая Отечество, пал смертью храбрых на поле брани, и нарушили душевный покой всего человечества.
Каждое новое обвинение, каждый ядовитый укол вызывал одобрительный гул в заполненном именитой публикой зале.
Вопреки здравому смыслу процесс проходил не в обычном помещении суда, а во Дворце правосудия.
Зал был до отказа набит влиятельными магнатами, высшими военными чинами, напыщенными посланниками различных стран мира; только конгрессмены от наиболее крупных штатов или располагавшие внушительным числом голосов получили возможность втиснуться в дополнительно установленные кресла.
Так что, когда слово было предоставлено защите, Самюэлс предстал перед враждебно настроенной аудиторией.
Накануне мы провели с ним целый вечер под охраной полиции в номере гостиницы, куда нас поселили на время процесса: оттачивали, насколько возможно, намеченный план защиты.
Самюэлс наделен тем нагловатым чувством юмора, которое обыкновенно присуще исключительно самоуверенным людям. И я убежден, что он испытывал наслаждение, стоя перед всеми этими важными персонами, украшенными медалями и двойными подбородками, и зная, какую бомбу он им уготовил.
Боец из него получился отменный.
Он начал так:
— Мы верим, что можем доказать свою невиновность только одним способом. Верим, что допустим только один способ защиты.
Мы добровольно, без предвзятости, отказались от своего неотъемлемого права предстать перед судом присяжных.
И будем говорить прямо и откровенно, по существу.
Посмотрев фильм, о котором идет речь, вы, возможно, обратили внимание на так называемое разительное сходство исполнителей с поименно названными действующими лицами.
Возможно, вы обратили внимание на жизненную достоверность образов, на реалистичность фильма.
К этому обстоятельству я еще вернусь.
Первый же свидетель, я думаю, продемонстрирует вам наш метод опровержения выдвинутых против нас обвинений.
— Он пригласил первого свидетеля.
— Будьте добры, назовите ваше имя.
— Мерседес Мария Гомес.
— Погромче, пожалуйста.
— Мерседес Мария Гомес.
— Ваша профессия!
— До марта я работала преподавателем в Аризонской школе глухонемых.
Затем подала заявление об уходе и уволилась.
В настоящее время я работаю по контракту у мистера Левко.
— Благодарю вас. Если мистер Левко находится в зале, то не можете ли вы указать нам его? Спасибо.
Теперь не расскажете ли вы суду о характере вашей работы в школе глухонемых?
— Я учу детей, которые родились глухими, говорить.
А также читать по губам.
— А сами вы читаете по губам, мисс Гомес?
-- Я полностью потеряла слух, когда мне было пятнадцать лет.