— Почему мы задумали и провели такую комбинацию? Ни мистер Лавиада, ни я не могли уничтожить изобретение, так как это неизбежно сказалось бы отрицательно на проведении необходимых для человечества исследований.
Мы не хотели и не хотим обогащаться сами или способствовать обогащению какого-то узкого круга лиц, тайно используя свое открытие и оберегая его секрет, даже если бы сохранение тайны было возможным.
Что касается единственной альтернативы, — тут я обратился непосредственно к судье Бронсону, известному юристу-либералу, — то после второй мировой войны все исследования и практические работы в области атомной энергии находятся якобы под контролем гражданской комиссии, а фактически под покровительством и контролем армии и военно-морского флота.
Эти контроль и покровительство, как охотно подтвердит любой компетентный физик, оказались не чем иным, как дымовой завесой, призванной скрывать узколобые реакционные взгляды и концепции, ужасающее невежество и массу просчетов.
Ныне наша страна, как и любое другое государство, которое безрассудно доверяется косной военщине, отстала на многие годы в области мирного использования ядерной энергии.
Мы были и остаемся твердо убеждены в том, что даже малейший намек на потенциальные возможности и масштабы изобретения мистера Лавиады привел бы в нынешних обстоятельствах к немедленной конфискации патента, каким бы надежным он ни был.
Мистер Лавиада никогда не подавал и не подаст патентной заявки.
Мы оба считаем, что такое изобретение должно стать достоянием не отдельного лица, не группы или корпорации и даже не одной страны, а всего мира и всего человечества.
Мы знаем и горим желанием доказать, что внутренняя и внешняя политика не только Соединенных Штатов Америки, но и многих других стран мира находится под влиянием, а подчас и контролем узких, замкнутых группировок, манипулирующих политическими доктринами и человеческими жизнями в угоду собственным интересам.
В зале суда царила угрюмая тишина, наэлектризованная ненавистью и недоверием.
— Секретные договоры, например, и злобная, лживая пропаганда слишком долго вершат судьбами и разжигают в людях ненависть к себе подобным; слишком долго почтенные жулики скрытно смердят на незаслуженно занимаемых ими высоких постах.
Наше изобретение сделает невозможным предательство и ложь.
Обязательно сделает — чтобы облик и судьбу мира не опалила смертоносным огнем атомная война.
Все наши фильмы были созданы во имя той конечной цели.
Поначалу мы искали богатства и известности, но лишь для того, чтобы открыть международной общественности непреложную правду.
И мы сделали все возможное.
Отныне пусть суд возьмет на себя бремя, которое несли мы.
Мы не виновны ни в государственной измене, ни в обмане; единственная наша вина — глубокий и искренний гуманизм.
Мистер Лавиада поручил мне сообщить суду и всему миру, что до сих пор не мог передать свое изобретение человечеству и обратить его на благо общества.
Судебная коллегия молча взирала на меня.
Иностранные представители ерзали на краешках стульев, ожидая, что суд без долгих слов тут же приговорит нас к расстрелу; военные кипели от гнева, а репортеры наперегонки со временем лихорадочно строчили карандашами.
От напряжения у меня пересохло в горле.
Речь, которую мы с Самюэлсом накануне отрепетировали, была горькой и неудобоваримой пилюлей.
Что же дальше?
Самюэлс плавно поднялся из-за стола.
— С позволения суда мистер Левко сделал несколько поразительных заявлений.
Поразительных, но, безусловно, искренних и, несомненно, либо доказуемых, либо недоказуемых.
Так представим же доказательства!
Он направился к двери комнаты, отведенной нам для консультаций.
Пока сотни глаз неотступно следили за ним, я потихоньку отошел от свидетельского места и стал ждать.
Самюэлс вкатил в зал «радиолу», Майк тотчас поднялся.
Казалось, воздух в зале сгустился от шепота, сквозившего разочарованием.
Самюэлс подкатил аппарат прямо к столу судебной коллегии.
Телевизионщики нацелили длиннорылые камеры, Самюэлс невозмутимо повернулся к судьям.
— Мистер Лавиада и мистер Левко продемонстрируют вам… Я полагаю, со стороны обвинения возражений не будет?
— Он явно вызывал их на бой.
Один из обвинителей был уже на ногах.
Он неуверенно раскрыл рот, но передумал и опустился на стул.
Головы тут же склонились одна к другой обвинение совещалось.
Самюэлс одним глазом следил за судьями, другим — за аудиторией.
— С позволения суда нужно свободное пространство.
Если судебный пристав поможет… Благодарю вас, сэр.
Длинные столы были с резким скрипом отодвинуты в сторону.
Все глаза впились в Самюэлса.
Две долгие секунды он стоял молча, затем повернулся и пошел к своему столу.
— Мистер Левко! — Он отвесил мне официальный поклон и сел.
Теперь весь зал сверлил глазами меня и Майка; тот подошел к аппарату и молча ждал.
Я откашлялся и обернулся лицом к судебной коллегии, словно не замечая установленных на свидетельском месте микрофонов.
— Судья Бронсон.
Он внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Майка.