— Я потерпел фиаско.
Полнейший банкрот, ни цента за душой.
Пускай все идет прахом.
Соглашусь взять наличными и буду жить на гонорар.
И он начал рассказ, сперва медленно, потом все быстрее, возбужденно расхаживая по комнате.
По-моему, он измучился от одиночества, от того, что некому излить душу.
Его звали Мигель Хосе Сапата Лавиада.
Я представился: Левко, Эд Левко.
Он родился в семье сезонных сельскохозяйственных рабочих, эмигрировавших из Мексики в двадцатых годах.
У родителей хватило ума не упрекать старшего сына, когда он решил распрощаться с каторжным трудом на свекловичных плантациях Мичигана, чтобы воспользоваться стипендией, предложенной Национальной администрацией молодежи, и получить образование в колледже.
Когда срок бесплатного обучения истек, Майк подрабатывал в гаражах, водил грузовики, служил продавцом в магазинах и торговал вразнос — лишь бы кое-как хватило на жизнь и на образование.
Призыв в армию оборвал занятия в колледже и сделал его техником по радиолокации. На военной службе у него возникла одна идея, скорее даже интуитивная догадка, и после демобилизации он решил взяться за нее всерьез.
Найти работу в те годы было просто, и не составляло особого труда скопить достаточно денег, чтобы арендовать автофургон и набить его радиоэлектронной аппаратурой, купленной на распродаже подержанного военного имущества.
Год назад Лавиада завершил свои исследования — отощавший, полуголодный и издерганный, но счастливый тем, что сумел воплотить теоретическую идею в жизнь и собрать оригинальной конструкции аппарат.
Этот аппарат он поместил в корпус от радиолы — ради удобства, а также в целях маскировки.
Взять патент на свое изобретение он по причинам, которые в дальнейшем станут понятны, не рискнул.
Я внимательно осмотрел «радиолу».
Там, где раньше был диск для грампластинок и панель радиоприемника, виднелось множество верньерных шкал и циферблатов.
Самая крупная шкала имела цифры от 1 до 24, еще несколько были пронумерованы от 1 до 60, примерно с десяток — от 1 до 25, а на двух-трех шкалах вообще не было цифровых обозначений.
Больше всего аппарат напоминал шикарный тестер для радиоаппаратуры или моторов — такие можно увидеть на ультрасовременных станциях автосервиса.
Установленная на месте динамика толстая фанерная пластина скрывала внутренность аппарата.
Вполне безобидное укрытие для…
Великолепная штука — мечты.
Наверное, каждый из нас в свое время предавался мечтам о богатстве, славе, путешествиях и парил на крыльях фантазии.
Но сидеть на стуле, потягивая тепловатое пиво, и сознавать, что вековая мечта уже не мечта, а действительность, чувствовать себя всемогущим, как божество, знать, что, повернув несколько рычажков, можно увидеть и наблюдать всех и вся, где угодно, все, что когда-либо случалось, — при мысли об этом мне до сих пор время от времени становится не по себе.
Я знаю только, что в этом радиоэлектронном устройстве уйма проводов, меди, ртути и всяких несложных компонентов, но как и что в нем происходит, а уж тем более почему — для меня непостижимо.
Свет имеет массу и энергию, масса света постоянно теряет часть самой себя и может быть вновь преобразована то ли в электромагнитное, то ли в какое-то другое поле.
Майк Лавиада говорит, что эффект, который он случайно обнаружил и использовал в своем приборе, сам по себе не нов. Еще до войны такие ученые, как Комптон, Майкельсон и Пфейфер, неоднократно наблюдали этот феномен, однако проигнорировали его, сочтя бесполезным побочным эффектом лабораторных экспериментов.
К тому же впоследствии все силы были брошены на исследования в области ядерной физики.
Когда я оправился от потрясения, а Майк приготовился еще раз продемонстрировать мне свой аппарат, стоило, наверно, посмотреть на меня со стороны.
Майк уверяет, будто я поминутно вскакивал, бегал взад-вперед по залу, то натыкаясь на стулья, то отпихивая их ногой, и все время что-то торопливо бормотал, выкрикивая отдельные слова и бессвязные фразы, не успевая языком за мыслями.
Наконец до меня дошло, что Майк надо мной смеется.
Я не понял, что здесь смешного, огрызнулся.
Он тоже начал злиться:
— Я-то знаю, что изобрел.
Не такой я дурак, как вы, по-видимому, думаете.
Вот, полюбуйтесь. — Он снова подошел к радиоле.
— Выключите свет.
Я послушался и опять увидел себя в баре «Мотор». На сей раз, однако, чувствовал я себя гораздо лучше и увереннее.
— Теперь смотрите!
Бар медленно выплыл из кадра.
Перед нами улица, минуем два квартала вот и здание мэрии.
Вверх по ступенькам в зал заседаний.
Зал пуст, потом начинается очередное заседание, потом депутаты уходят на перерыв, и опять в зале ни души.
Не кино, не слайд, а срез самой настоящей жизни размером около двенадцати квадратных футов.
Если приблизить изображение, то поле зрения сужалось, если отдалить, глубинный план был виден столь же четко, как и передний.
Изображение или, если хотите, образы людей и предметов были не менее реальны, не менее жизненны, чем если бы вы смотрели на них в распахнутое окно.
Все было реально, объемно, ограничено в пространстве лишь задником интерьера либо горизонтом при «натурных» съемках.
Вращая рычажки и регуляторы настройки, Майк что-то объяснял, но я был настолько увлечен зрелищем, что не прислушивался.
Я с криком ухватился за стул и зажмурил глаза — ты бы тоже так поступил, если бы глянул вниз и вдруг увидел, что от стремительно приближающейся поверхности земли тебя не отделяет ничто, кроме дыма и облаков.