Никогда еще я не видел такой глубины падения.
В его внешности было что-то ужасающее.
Так не может выглядеть нормальный человек.
Наконец он отошел от меня.
Пробило уже час, я пошел завтракать.
Когда я проснулся после дневного отдыха, все еще стояла духота, но ближе к вечеру дуновение ветерка, проникшего в комнату через окно, которое я отважился открыть, соблазнило меня выйти на улицу.
Я снова уселся в тени галереи и взял себе виски.
Вскоре площадь заполнилась народом, появившимся из окружающих улиц, за столиками не осталось свободных мест, и на эстраде посреди площади заиграл оркестр.
Народу становилось все больше.
По краям площади на скамейках набилось столько людей, что они сидели, прижавшись друг к другу, словно виноградинки в грозди.
В воздухе стоял шумок разговора.
Большие черные птицы, пронзительно вскрикивая, летали над головой и то падали камнем на землю, когда замечали что-нибудь съедобное, то с шумом вспархивали из-под ног у прохожих.
К закату они уже кишели на колокольне, слетевшись туда, казалось, со всех концов города. Птицы тяжело кружили вокруг колокольни, хрипло ссорясь и переругиваясь, а потом уселись на нее и угомонились на всю ночь.
И снова меня осадили чистильщики обуви, снова продавцы газет старались всучить мне влажные от типографской краски листы, снова я услышал жалобные вымогательства нищих.
Того странного рыжеволосого человека я тоже увидел и стал наблюдать, как он, жалкий и подавленный, застывал поочередно перед каждым столиком.
Перед моим он не задержался.
Видимо, он запомнил меня с утра и, не получив тогда от меня ни гроша, счел бесполезным повторять попытки.
Рыжеволосые мексиканцы попадаются не так-то часто, к тому же людей, обнищавших до такой степени, я встречал только в России, поэтому я задал себе вопрос, не русский ли он, случайно.
Но у него было нерусское лицо. Черты резкие, не расплывчатые, и разрез голубых глаз совершенно не русский.
Мне пришло в голову, что, может быть, он моряк - англичанин, скандинав или американец, сбежавший со своего корабля и постепенно докатившийся до такого состояния.
Он исчез.
Поскольку мне ничего иного не оставалось, я просидел за своим столиком, пока не почувствовал голод, а пообедав, вернулся на то же место.
И снова сидел до тех пор, пока народ не начал расходиться по домам. Пора было спать.
Признаться, тот день показался мне бесконечно долгим, и я уже с тревогой подумывал о том, сколько же таких вот дней я обречен провести здесь.
Проснулся я очень скоро и никак не мог снова заснуть.
В комнате нечем было дышать.
Я распахнул ставни и выглянул на улицу. Передо мною высилась церковь.
Луны не было, однако очертания ее проступали в свете ярких звезд.
Черные птицы усеяли крест над куполом церкви и карнизы колокольни и по временам шевелились.
Это производило очень неприятное впечатление.
И тут, не знаю почему, мне вспомнилось это рыжее чучело и появилось странное чувство, будто я где-то уже видел его.
Чувство это было так сильно, что мне окончательно расхотелось спать.
Я был уверен, что встречал его, но когда и где, сказать не мог.
Я пробовал нарисовать себе обстановку, в которой мог его встретить, но видел всего лишь неясный, маячащий в тумане силуэт.
На рассвете стало прохладнее, и я наконец уснул.
Второй день в Веракрусе прошел так же, как и первый.
Но я ждал прихода рыжеволосого нищего и, когда он остановился у столика неподалеку от меня, принялся внимательно его рассматривать.
Теперь я был уверен, что где-то видел этого человека.
Я был даже уверен, что знал его и разговаривал с ним, но все же мне совсем не припоминались связанные с этим обстоятельства.
Он прошел мимо моего столика еще раз и опять не остановился, и, когда наши взгляды встретились, я заглянул ему в глаза, надеясь уловить в них хотя бы искру воспоминания.
Ничего.
Может быть, я ошибся, подумал я, может быть, я видел его так же, как, делая иной раз что-нибудь, видишь каким-то внутренним зрением, что все это уже было.
Я не мог отделаться от впечатления, что в свое время он пересек мой жизненный путь.
Я изо всех сил пытался вспомнить.
Теперь я был убежден, что он либо англичанин, либо американец.
Однако обратиться к нему было неловко.
Я перебирал в голове случаи, когда мог с ним встретиться.
Невозможность связать его с какой-то определенной обстановкой действовала мне на нервы. Так бывает, когда тщетно стараешься припомнить имя, которое вертится на кончике языка.
А время шло.
Наступил еще один день, еще одно утро, еще один вечер.