Было воскресенье, на площади стало многолюднее.
За столиками в галерее все места были заняты.
Как обычно, появился и рыжий нищий, произведший на меня такое ужасающее впечатление своим молчанием, отвратительными лохмотьями и кричащей бедностью.
Он стоял столика за два от меня, безмолвно умоляя о милостыне и не делая ни одного движения.
Затем я увидел, как полицейский, который время от времени предпринимал попытки избавить публику от назойливости всех этих попрошаек, внезапно вырос из-за колонны и звонко щелкнул его плетью по спине.
Тощее тело рыжего вздрогнуло, однако он не произнес ни звука и не выразил ни малейшего негодования. Он, казалось, принял этот резкий удар, как нечто само собой разумеющееся, и так же незаметно, как появился, бесшумно исчез в сгущавшихся на площади сумерках.
Но грубый удар подстегнул мою память, и я вдруг вспомнил.
Не имя - оно все еще ускользало от меня, - но все остальное.
Должно быть, он узнал меня, так как за прошедшие двадцать лет я мало изменился, и поэтому он ни разу больше не задерживался перед моим столиком.
Да, я встречался с ним двадцать лет назад.
Я проводил зиму в Риме и обычно обедал в ресторанчике на Виа Онегина, где подавали превосходные макароны и можно было получить хорошее вино.
Завсегдатаями этого ресторанчика были несколько студентов - американцев и англичан, изучавших искусство, - и два-три писателя. Мы засиживались допоздна, увлекшись бесконечными спорами об искусстве и литературе.
Он заходил туда вместе с молодым художником, своим другом.
Он был совсем еще мальчиком, не старше двадцати двух лет и очень привлекательной внешности - голубоглазый, с прямым носом и ярко-рыжими волосами.
Он, помнится, много разглагольствовал о Центральной Америке, у него до этого было место в "Америкэн фрут компани", но он бросил его, потому что хотел стать писателем.
Его в нашей среде недолюбливали за высокомерие, никто из нас не был настолько умудрен житейским опытом, чтобы проявить терпимость к высокомерию молодости.
Он считал нас мелюзгой и не колеблясь говорил нам об этом.
Он не показывал нам своих работ, потому что наши похвалы ничего не значили для него, а нашу критику он презирал.
Тщеславие его было безмерно.
Это раздражало нас, но кое-кому казалось, что, может быть, оно и оправданно.
Возможно ли, чтобы такое обостренное сознание собственной гениальности не имело под собой никакой почвы?
Он пожертвовал всем, чтобы стать писателем.
Он так верил в себя, что заразил этой верой и некоторых своих друзей.
Я вспомнил его веселый нрав, подвижность, его уверенность в будущем и его бескорыстие.
Невероятно, чтобы это был тот же человек, и все же я в этом не сомневался.
Я встал, заплатил за виски и вышел на площадь, чтобы найти его.
Мысли мои мешались.
Мне и прежде случалось вспоминать о нем и от нечего делать задумываться, что же из него вышло.
Никогда бы я не мог вообразить, что он живет в такой страшной нищете.
Сотни, тысячи молодых людей, окрыленных надеждами, вступают на трудный путь служения искусству, но в большинстве своем они примиряются с собственной посредственностью и находят где-нибудь в жизни закоулок, в котором спасаются от голодной смерти.
Это было ужасно.
Я спрашивал себя, что могло с ним случиться.
Какие несбывшиеся надежды сломили его дух, какие разочарования подорвали его силы, какие потерянные иллюзии стерли его в порошок?
Я спрашивал себя: неужели это конец?
Я обошел всю площадь.
Под колоннадой его не было.
Нечего было и думать найти его в толпе, окружавшей эстраду.
Темнело, и я боялся, что потерял его.
Потом я подошел к церкви и там увидел его сидящим на ступенях.
Не могу описать, какое жалкое зрелище он собою представлял.
Он попал в лапы к жизни, и она искалечила и изломала его, а потом бросила истекать кровью на каменные ступени этой церкви.
Я подошел к нему.
- Вы помните Рим? - спросил я.
|Он не пошевелился.
Не ответил.
Не обратил на меня никакого внимания, словно перед ним было пустое место.
Он не смотрел на меня.
Его отсутствующий взгляд застыл на черных грифах, которые отвратительно кричали и дрались на ступенях за какие-то отбросы.
Я не знал, как мне поступить.
Я вынул из кармана желтую кредитку и сунул ему в руку.