— Мне здесь ничего не может понравиться.
Я люблю Францию, где каждый воображает себя Наполеоном, — а здесь каждый воображает себя Христом.
Приехав на место, они спустились в кабаре — небольшой зал с деревянными панелями, которые выглядели безнадежно непрочными в сочетании с холодным камнем стен.
Оркестр вяло наигрывал танго, и пар десять или двенадцать вычерчивали по паркету изысканные и сложные фигуры, столь режущие американский глаз.
Избыток официантов предотвращал суету, неизбежную даже в менее людных сборищах; и если что своеобразно оживляло атмосферу, так это господствовавшее в зале тревожное ожидание, будто вот-вот что-то оборвется — танец, ночь, те силы, которые все удерживали в равновесии.
Впечатлительный гость чувствовал сразу, что чего бы он ни искал здесь, ему вряд ли удастся это найти.
Дику это, во всяком случае, было ясно.
Он осмотрелся по сторонам, надеясь зацепиться взглядом за что-нибудь, что хоть на час дало бы пищу если не уму, то воображению.
Но ничего не нашлось, и он снова повернулся к Коллису.
Он уже пробовал высказывать Коллису занимавшие его мысли, но тот оказался на редкость беспамятным и невосприимчивым собеседником.
Получасового общения с Коллисом было достаточно, чтобы Дик почувствовал, что и сам тупеет.
Они выпили бутылку итальянского шипучего вина; Дик был бледен, у него уже шумело в голове.
Он жестом подозвал дирижера оркестра к своему столику. Дирижер был негр с Багамских островов, заносчивый и несимпатичный, и через пять минут вспыхнул скандал.
— Вы меня пригласили сесть с вами.
— Ну, пригласил.
И дал вам пятьдесят лир, так или не так?
— Ну дали.
И что из этого?
Что из этого?
— А то, что я дал вам пятьдесят лир — так или не так?
А вы требуете еще.
— Вы меня пригласили, так или не так?
Так или не так?
— Ну, пригласил, но я дал вам пятьдесят лир.
— Ну, дали.
Ну, дали.
Разобиженный негр встал и ушел, еще больше испортив Дику настроение.
Но вдруг он заметил, что какая-то девушка улыбается ему с другой стороны зала, и сейчас же бледные тени римлян, маячившие вокруг, стушевались и отодвинулись в стороны.
Девушка была англичанка, белокурая, со здоровым английским румянцем на личике, и она опять улыбнулась знакомой ему улыбкой, даже в плотском призыве отрицавшей вожделение плоти.
— Я не я, если эта красотка не делает вам авансы, — сказал Коллис.
Дик встал и между столиками направился к ней.
— Разрешите вас пригласить?
Пожилой англичанин, который сидел с нею, сказал почти виновато:
— Я скоро уйду.
Отрезвевший от возбуждения Дик повел девушку танцевать.
От нее веяло всем, что есть хорошего в Англии; звонкий голос напоминал о садах, мирно зеленеющих в оправе моря, и Дик, отстранясь, чтобы лучше ее разглядеть, говорил ей любезности искренне, до дрожи в голосе.
Она обещала прийти и посидеть с ними после того, как уйдет ее спутник.
Когда Дик привел ее на место, англичанин заулыбался все с тем же виноватым видом.
Вернувшись к своему столику, Дик заказал еще бутылку того же вина.
— Она похожа на какую-то киноактрису, — сказал он.
— Никак не вспомню, на кого именно.
— Он нетерпеливо оглянулся через плечо.
— Ну что же она так долго?
— Хотел бы я быть киноактером, — задумчиво сказал Коллис.
— Мне предстоит работать в фирме отца, но не скажу, что меня увлекает такая перспектива.
Двадцать лет просидеть в конторе в Бирмингеме…
Его голос звучал протестом против гнета материалистической цивилизации.
— Слишком мелко для вас?
— Вовсе я не то хотел сказать.
— Нет, именно то.