Кэтс пожалела о своей неуместной вспышке, но слова Франца напомнили ей про то, что и у других американцев водятся деньги, а неделю спустя ее неприязнь к Николь нашла себе новый выход.
Грегоровиусы устроили у себя обед по случаю возвращения Дика.
Не успели Дайверы выйти за дверь после этого обеда, как Кэтс повернулась к мужу.
— Ты видел его лицо?
Это следы дебоша!
— Не спеши с выводами, — предостерег Франц.
— Дик сам мне все рассказал в первый же день.
Он участвовал в любительском боксе во время переезда через Атлантику.
Американцы постоянно занимаются боксом в этих трансатлантических рейсах.
— Так я и поверила! — насмешливо отозвалась Кэтс.
— У него одна рука почти не поднимается, а на виске незаживший шрам и видно место, где были сбриты волосы.
Франц этих подробностей не разглядел.
— Думаешь, такие вещи способствуют репутации клиники? — не унималась Кэтс.
— От него и сегодня пахло вином, и это не первый раз с тех пор, как он вернулся.
Она понизила голос, как того требовала значительность суждения, которое ей предстояло высказать.
— Дик перестал был серьезным врачом.
Франц передернул плечами, как бы стряхивая ее настойчивые обвинения, и жестом показал наверх.
В спальне он напустился на жену.
— Он не только серьезный врач, он блестящий врач.
Самый блестящий из всех невропатологов, защитивших диссертацию в Цюрихе за последнее десятилетие. Мне до него далеко.
— Стыдись, Франц!
— Мне стыдиться нечего, потому что это чистая правда.
Во всех сложных случаях я обращаюсь за советом к Дику.
Его работы до сих пор считаются образцовыми в своей области — в любой медицинской библиотеке тебе это скажут.
Его обычно принимают за англичанина — не верят, что американский ученый может быть способен на такую обстоятельность.
— Он зевнул по-домашнему и полез под подушку за пижамой.
— Удивляюсь твоим разговорам, Кэтс, — я всегда считал, что ты любишь Дика.
— Стыдись! — повторила Кэтс.
— Из вас двоих ты — настоящий ученый, и всю работу тоже делаешь ты.
Это как в басне о зайце и черепахе, и, на мой взгляд, заяц уже почти выдохся.
— Шш!
Шш!
— Нечего на меня шикать, я говорю то, что есть.
Он с силой рубанул воздух раскрытой ладонью.
— Довольно!
На том спор окончился, но он не прошел для спорщиков даром.
Кэтс мысленно признала чрезмерную резкость своих нападок на Дика, к которому привыкла относиться с симпатией и почтительным восхищением, тем более что он так умел понимать и ценить ее.
А Франц постепенно проникался убеждением, что Кэтс права и Дик в самом деле не такой уж серьезный врач и ученый.
Со временем ему даже стало казаться, что он это всегда знал.
2
Дик предложил Николь отредактированную версию своего римского злоключения; по этой версии он дрался из человеколюбия — выручал перепившегося товарища.
Бэби Уоррен, он знал, будет держать язык за зубами: он достаточно ярко расписал ей губительные последствия, которые грозят Николь, если она узнает правду.
Но все это были пустяки по сравнению с тем, какие губительные последствия имела вся история для него самого.
Как бы во искупление происшедшего, он с удвоенной энергией накинулся на работу, и Франц, втайне уже решившийся на разрыв, не мог найти, к чему бы придраться для начала.
Если дружба, которая была дружбой не только на словах, рвется в один час, то, как правило, она рвется с мясом; оттого-то Франц мало-помалу постарался внушить себе, что ускоренный темп и ритм духовной и чувственной жизни Дика несовместим с его, Франца, внутренним темпом и ритмом — раньше, правда, считалось, что этот контраст идет на пользу их общей работе.
Но только в мае Францу представился случай вбить в трещину первый клин.
Как— то раз Дик в неурочное время вошел к нему в кабинет, измученный и бледный, и, устало сев в кресло у двери, сказал:
— Все. Ее больше нет.
— Умерла?
— Отказало сердце.