Дик сидел сгорбившись, совершенно обессиленный.
Три последние ночи он бодрствовал у постели пораженной экземой художницы, к которой он так привязался, — нормально, чтобы вводить ей адреналин, по существу же, чтобы хоть слабым проблеском света смягчить неотвратимо надвигавшуюся тьму.
Изобразив на лице сочувствие, Франц поспешил изречь свой вердикт:
— Убежден, что сыпь была нервно-сифилитического происхождения.
Никакие Вассерманы меня не переубедят.
Спинномозговая жидкость…
— Не все ли равно? — устало сказал Дик.
— Господи, не все ли равно?
Если она так ревниво берегла свою тайну, что захотела унести ее в могилу, пусть на том и останется.
— Вам бы денек отдохнуть.
— Отдохну, не тревожьтесь.
Клин был вбит; подняв голову от телеграммы, которую он стал было составлять для брата умершей, Франц сказал:
— А может быть, вы предпочли бы проехаться в Лозанну?
— Сейчас — нет.
— Я не имею в виду увеселительную поездку.
Нужно посмотреть там одного больного.
Его отец — он чилиец — все утро держал меня сегодня на телефоне…
— В ней было столько мужества, — сказал Дик.
— И так долго она мучилась.
— Франц участливо покивал головой, и Дик опомнился.
— Я вас перебил, Франц, извините.
— Я просто думал, что вам полезно ненадолго переменить обстановку. Понимаете, отец не может уговорить сына поехать сюда.
Вот он и просит, чтобы кто-нибудь приехал в Лозанну.
— А в чем там дело?
Алкоголизм?
Гомосексуализм?
Поскольку речь идет о поездке…
— Всего понемножку.
— Хорошо, я поеду.
У них есть деньги?
— Да, и, по-видимому, немалые.
Побудьте там дня два-три, а если найдете, что требуется длительное наблюдение, везите мальчишку сюда.
Но во всяком случае торопиться вам некуда и незачем. Постарайтесь сочетать дело с развлечением.
Два часа сна в поезде обновили Дика, и он почувствовал себя достаточно бодрым для предстоящей встречи с сеньором Пардо-и-Сиудад-Реаль.
Он уже заранее представлял себе эту встречу, основываясь на опыте.
Очень часто в таких случаях истерическая нервозность родственников представляет не меньший интерес для психолога, чем состояние больного.
Так было и на этот раз. Сеньор Пардо-и-Сиудад-Реаль, красивый седой испанец с благородной осанкой, со всеми внешними признаками богатства и могущества, метался из угла в угол по своему номеру-люкс в «Hotel des Trois Mondes» и, рассказывая Дику о сыне, владел собой не лучше какой-нибудь пьяной бабы.
— Я больше ничего не могу придумать.
Мой сын порочен.
Он предавался пороку в Харроу, он предавался пороку в Королевском колледже в Кембридже.
Он неисправимо порочен.
А теперь, когда еще пошло и пьянство, правды уже не скроешь и скандал следует за скандалом.
Я перепробовал все; есть у меня один знакомый доктор, мы вместе выработали план, и я послал его с Франсиско в путешествие по Испании.
Каждый вечер он делал Франсиско укол контаридина, и потом они вдвоем отправлялись в какой-нибудь приличный bordello. Сперва это как будто помогало, но через несколько дней все пошло по-старому.
В конце концов я не выдержал и на прошлой неделе вот здесь, в этой комнате — точней, вон там, в ванной, — от ткнул пальцем в сторону двери, — я заставил Франсиско раздеться до пояса и отхлестал его плеткой…
В полном изнеможении он рухнул в кресло. Тогда заговорил Дик.
— Это было неразумно — и поездка в Испанию тоже ничего не могла дать… — Он с трудом подавлял желание расхохотаться: хорош, верно, был врач, согласившийся участвовать в этаком любительском эксперименте! — Должен вам сказать, сеньор, в подобных случаях мы ничего не можем обещать заранее.
Что касается алкоголизма, здесь иногда удается достичь положительных результатов, — конечно, при содействии самого пациента.
Но, так или иначе, я прежде всего должен познакомиться с вашим сыном и завоевать его доверие — хотя бы для того, чтобы услышать, что он сам о себе скажет.
…Они сидели вдвоем на террасе — Дик и юноша лет двадцати с красивым, подвижным лицом.