Монахиня с лицом святой хлопотала у постели больного, исхудалыми пальцами перебиравшего четки на белой простыне.
Он все еще был красив, и, когда он заговорил после ухода Данже из комнаты, Дик как будто расслышал в его голосе самодовольный рокоток прежних дней.
— Нам многое открывается под конец жизни, доктор Дайвер.
Только теперь я понял то, что давно должен был понять.
Дик выжидательно молчал.
— Я был дурным человеком.
Вы знаете, как мало у меня прав на то, чтобы еще раз увидеть Николь, — но тот, кто выше нас с вами, учит нас жалеть и прощать.
— Четки выскользнули из его слабых рук и скатились с атласного одеяла.
Дик поднял их и подал ему.
— Если б я мог увидеться с Николь хоть на десять минут, я счастливым отошел бы в лучший мир.
— Это вопрос, который я не могу решить сам, — сказал Дик.
— У Николь хрупкое здоровье.
— Он все уже решил, но делал вид, будто сомневается.
— Я должен посоветоваться со своим коллегой по клинике.
— Ну что ж, доктор, — как ваш коллега скажет, так пусть и будет.
Я слишком хорошо понимаю, чем я вам обязан…
Дик торопливо встал.
— Ответ вы получите через доктора Данже.
Вернувшись в свой номер, он попросил соединить его с клиникой на Цугском озере.
Телефон долго молчал, наконец на вызов ответила Кэтс — из дому.
— Мне нужно поговорить с Францем, Кэтс.
— Франц наверху, в горах.
Я сейчас собираюсь туда — передать что-нибудь?
— Речь идет о Николь — здесь, в Лозанне, умирает ее отец.
Скажите это Францу, пусть знает, что дело срочное, и попросите его позвонить мне с базы.
— Хорошо.
— Скажите, что с трех до пяти и с семи до восьми я буду у себя в номере, а позже меня можно будет найти в ресторане.
За всеми расчетами времени он позабыл предупредить Кэтс, что Николь пока ничего не должна знать. Когда он спохватился, их уже разъединили.
Оставалось надеяться, что Кэтс сама сообразит.
Наверху, в горах, у клиники была база, куда больных вывозили зимой для лыжных прогулок, весной для небольших горных походов. Пока маленький паровозик карабкался по пустынному склону, осыпанному цветами, продуваемому неожиданными ветрами, Кэтс и не думала о том, рассказывать или не рассказывать Николь про звонок Дика.
Сойдя с поезда, она сразу увидела Николь, старавшуюся внести порядок в возню, затеянную Ланье и Топси.
Кэтс подошла и, ласково положив руку ей на плечо, сказала:
— У вас все так хорошо получается с детьми, надо бы вам летом поучить их плавать.
Забывшись в пылу игры, Николь машинально, почти грубо дернула плечом.
Рука Кэтс неловко упала, и она тут же расплатилась за обиду словами.
— Вы что, вообразили, будто я хочу вас обнять? — сказала она со злостью в голосе.
— Просто мне жаль Дика, я говорила с ним по телефону и…
— С Диком что-то случилось?
Кэтс поняла свой промах, но было уже поздно; на настойчивые расспросы Николь: «…а почему же вы сказали, что вам его жаль?» — она только и могла что упрямо твердить:
— Ничего с ним не случилось.
Мне нужен Франц.
— Нет, случилось, я знаю.
Ужасу, исказившему лицо Николь, вторил испуг на лицах маленьких Дайверов, которые все слышали.
Кэтс не выдержала и сдалась.
— Ваш отец заболел в Лозанне. Дик хочет посоветоваться с Францем.
— Опасно заболел?
Тут как раз подоспел Франц — мягкий и участливый, как у постели больного.
Обрадованная Кэтс поспешила переложить на него всю остальную тяжесть, — но сделанного уже нельзя было вернуть.
— Я еду в Лозанну, — объявила Николь.
— Не нужно торопиться, — сказал Франц.