— Мне кажется, это было бы неразумно.
Дайте мне раньше связаться с Диком по телефону.
— Но я тогда пропущу местный поезд, — заспорила Николь, — и не успею на трехчасовой цюрихский.
Если мой отец при смерти, я могу… — Она оборвала фразу, не решаясь высказать вслух то, что думала.
— Я должна ехать.
И мне надо бежать, иначе я опоздаю.
— Она в самом деле уже бежала туда, где маленький паровозик пыхтя увенчивал клубами пара голый склон.
На бегу она оглянулась и крикнула Францу:
— Будете говорить с Диком, скажите — я еду!
…Дик сидел у себя и читал
«Нью-Йорк геральд», как вдруг в комнату ворвалась ласточкоподобная монахиня — и в то же мгновение зазвонил телефон.
— Умер? — с надеждой спросил монахиню Дик.
— Monsieur, il est parti — он исчез!
— Что-о?
— Il est parti, — и камердинер его исчез, и все вещи.
Это было невероятно.
Чтобы человек в таком состоянии встал, собрался и уехал!
Дик взял телефонную трубку и услышал голос Франца.
— Но зачем же было говорить Николь? — возмутился он.
— Это Кэтс сказала ей по неосторожности.
— Моя вина, конечно.
Ничего нельзя рассказывать женщинам раньше времени.
Ну ладно, я ее встречу на вокзале… Слушайте, Франц, произошла фантастическая вещь — старик встал и уехал.
— Орехов?
Не понимаю, что вы сказали.
— У-е-хал. Я говорю, старик Уоррен уехал.
— Что же тут особенного?
— Да ведь он чуть ли не умирал от коллапса, — и вдруг собрался и уехал… наверно, в Чикаго… не знаю, сиделка прибежала сюда… не знаю, Франц, — я сам только что услышал об этом… позвоните мне позже.
Почти два часа Дик потратил на то, чтобы задним числом проследить за действиями Уоррена.
Воспользовавшись паузой при смене дневной и ночной сиделок, больной спустился в бар, где наспех проглотил четыре порции виски, расплатился за номер бумажкой в тысячу долларов, сдачу с которой велел переслать по почте, и отбыл — по всей вероятности, в Америку.
Попытка Дика вместе с Данже настигнуть его на вокзале привела только к тому, что Дик разминулся с Николь. Он встретил ее уже в вестибюле отеля — она казалась утомленной, и при виде ее поджатых губ у него тревожно екнуло сердце.
— Как отец? — спросила она.
— Гораздо лучше.
В нем, видно, таился еще немалый запас сил.
— Дик помедлил, не решаясь сразу ее огорошить.
— Представь себе: он встал с постели и уехал.
Ему хотелось пить — в беготне он пропустил время обеда. Он повел изумленную Николь в бар, и когда, заказав коктейль и пиво, они расположились в кожаных креслах, он продолжал:
— Очевидно, лечивший его врач ошибся в прогнозе — а может быть, и в диагнозе. Не знаю, у меня даже не было времени подумать.
— Так он уехал?
— Да — успел к вечернему поезду на Париж.
Они помолчали.
Глубоким, трагическим безразличием веяло от Николь.
— Сила инстинкта, — сказал наконец Дик.
— Он действительно был почти при смерти, но ему напряжением воли удалось включиться в свой прежний ритм — медицине известны такие случаи, — это как старые часы: встряхнешь их, и они по привычке снова начинают идти.
Вот и твой отец…
— Не надо, — сказала она.
Но Дик продолжал свое: — Его основным горючим всегда был страх.
Он испугался, и это придало ему силы.
Он, наверно, проживет до девяноста лет.
— Ради бога, не надо, — сказала она.