— Ради бога, — я не могу больше слушать.
— Как хочешь.
Кстати, дрянной мальчишка, из-за которого я сюда приехал, безнадежен.
Завтра утром мы можем ехать домой.
— Не понимаю, зачем — зачем тебе все это нужно, — вырвалось у нее.
— Не понимаешь?
Я тоже иногда не понимаю.
Она ладонью накрыла его руку.
— Прости, Дик, я не должна была так говорить.
Кто— то притащил в бар патефон, и они посидели и помолчали под звуки «Свадьбы раскрашенной куклы».
3
Спустя несколько дней Дик утром зашел за письмами в канцелярию, и его внимание привлекла необычная суета перед входом. Больной Кон Моррис собрался уезжать из клиники.
Его родители, австралийцы, сердито укладывали чемоданы в большой черный лимузин, а рядом стоял доктор Ладислау и беспомощно разводил руками в ответ на возбужденную жестикуляцию Морриса-старшего.
Сам молодой человек с насмешливым видом наблюдал за погрузкой со стороны.
— Что вдруг за поспешность, мистер Моррис?
Мистер Моррис вздрогнул и оглянулся. При виде Дика его багровое лицо и крупные клетки его костюма словно погасли, а потом снова зажглись, как от поворота выключателя.
Он пошел на Дика, будто собираясь его ударить.
— Давно пора нам отсюда уехать, и не только нам, — начал он и остановился, чтобы перевести дух.
— Давно пора, доктор Дайвер.
Давно пора.
— Может быть, мы поговорим у меня в кабинете? — сказал Дик.
— Нет уж!
Поговорить поговорим, да только знайте, что ни с вами, ни с заведением вашим я больше не желаю иметь дела.
— Он потряс пальцем перед самым носом Дика.
— Я вот этому доктору так и сказал.
Жаль, только зря потратили деньги и время.
Доктор Ладислау изобразил своей фигурой некое расплывчатое подобие протеста.
Дик всегда недолюбливал Ладислау.
Сумев увлечь разгневанного австралийца на дорожку, ведущую к главному корпусу, он снова предложил ему продолжить разговор в кабинете, но получил отказ.
— Вас-то мне и нужно, доктор Дайвер, именно вас, а не кого другого.
Я обратился к доктору Ладислау, потому что вас не могли найти, а доктор Грегоровиус вернется только к вечеру, а до вечера я оставаться не намерен.
Нет, сэр!
Ни минуты я здесь не останусь, после того как мой сын мне все рассказал.
Он с угрозой подступил к Дику, и тот высвободил руки, готовый, если понадобится, отшвырнуть его силой.
— Я поместил к вам сына, чтобы вы его вылечили от алкоголизма, а он от вас от самого учуял винный дух.
— Он шумно и, видимо, безрезультатно потянул носом воздух.
— И даже не один, а два раза Кон это учуял.
Мы в жизни не брали в рот спиртного — ни я, ни жена.
И мы вам доверили сына, чтобы вы его вылечили, а он дважды за месяц учуял от вас винный дух.
Хорошо лечение, нечего сказать!
Дик медлил, не зная, на что решиться; мистер Моррис вполне способен был устроить скандал у самых ворот клиники.
— В конце концов, мистер Моррис, нельзя же требовать, чтобы люди отказывались от своих насущных привычек только потому, что ваш сын…
— Но вы же врач, черт побери!
Когда глушит пиво рабочий, пес с ним, его дело, но вы-то должны лечить других…
— Это пожалуй, уже слишком.
Ваш сын поступил к нам как больной клептоманией.
— А отчего, я вас спрашиваю?
— Он уже кричал в голос.
— Оттого что пил горькую.
А горькая, она горькая и есть, — понятно вам?