— Зачем же откладывать? — возразил Дик.
— Вы сами знаете, я никогда спиртным не злоупотребляю.
— Они сверкнули друг на друга взглядами, глаза в глаза.
— При попустительстве Ладистау этот тип до того расходился, что мне пришлось занять оборонительную позицию.
Легко ли это было, можете себе представить — ведь поблизости могли оказаться больные.
Франц снял перчатки, сбросил пыльник.
Потом подошел к двери и сказал секретарше:
«Меня ни для кого нет».
Потом вернулся к столу и стал разбирать наваленные на нем бумаги, делая это машинально, как все, кому лишь нужна маска занятого человека, чтобы легче было сказать трудные слова.
— Дик, я знаю вас как воздержанного, уравновешенного человека, пусть даже мы по-разному относимся к употреблению спиртных напитков.
Но пришла пора сказать — по совести. Дик, я уже несколько раз замечал, что вы разрешаете себе выпить не в самое подходящее для этого время.
Так что нет дыму без огня.
Может быть, вам стоит взять срочный отпуск?
— Или лучше бессрочный, — усмехнулся Дик.
— Временная отлучка ничего не изменит.
Оба были раздражены, Франц — из-за того, что ему испортили радость возвращения.
— Вам иногда недостает здравого смысла, Дик.
— Никогда не понимал, что подразумевается под здравым смыслом в сложных случаях, — разве что утверждение, будто врач общего профиля может сделать операцию лучше, чем хирург-специалист.
Дику вдруг нестерпимо опротивело все происходящее.
Объяснять, заглаживать что-то — они оба уже вышли из этого возраста; лучше пусть в ушах звенит надтреснутый отзвук старой истины.
— Нам дальше не по пути, — неожиданно произнес он.
— Честно говоря, мне и самому так кажется, — признался Франц.
— Вы потеряли вкус к делу, Дик.
— Очевидно.
И потому хочу из дела выйти. Можно будет разработать такие условия, чтобы вам возвращать капитал Николь не сразу, а по частям.
— Об этом я тоже думал, — я уже давно предвижу этот разговор.
У меня есть другой компаньон на примете, так что к концу года я, вероятно, смогу вернуть вам все деньги.
Дик сам не ожидал, что придет к решению так быстро, и не думал, что Франц с такой готовностью согласится на разрыв. И все же он почувствовал облегчение.
Давно уже он с тоской глядел на то, как этика его профессии постепенно рассыпается в прах.
4
Решено было возвратиться домой, то есть на Ривьеру.
Но вилла «Диана» была на все лето сдана, и потому Дайверы коротали оставшееся время на немецких курортах и в знаменитых своими соборами французских городках, где им всегда бывало хорошо несколько дней.
Дик немного писал, без особой системы; жизнь вступила в полосу ожидания — не новой работы и не очередного приступа у Николь, благо Николь путешествие шло на пользу; нет, просто ожидания.
Единственное, что в эту пору всему придавало смысл, были дети.
Интерес Дика к ним увеличивался с их возрастом; сейчас Ланье было одиннадцать, Топси — девять.
Он сумел сблизиться с ними в обход гувернанток и нянь и всегда исходил из того, что ни чрезмерная строгость, ни боязнь проявить чрезмерную строгость не могут заменить долгого пристального внимания, проверки, и учета, и подведения итогов, в конечном счете преследующих одну цель: приучить ребенка держаться известного уровня дисциплины.
Он теперь знал обоих детей гораздо лучше, чем их знала Николь, и, разогретый немецким, французским или итальянским вином, подолгу играл с ними и разговаривал.
Им была присуща та тихая, чуть печальная прелесть, что всегда отличает детей, рано научившихся не смеяться и не плакать слишком громко; казалось, они не знают никаких бурных порывов и, легко подчиняясь несложной регламентации своей жизни, легко довольствуются дозволенными им нехитрыми радостями.
Они привыкли к размеренному укладу, принятому в хороших домах на Западе, и воспитание не превратилось для них в испытание.
Дик считал, что если ребенок приучен молчать, это развивает в нем наблюдательность.
Ланье был наделен сверхъестественной любознательностью, зачастую направленной на самые неожиданные предметы.
«Скажи, папа, а десять шпицев могли бы затравить льва?» — подобными вопросами он без конца донимал Дика.
С Топси было проще.
Она была вся беленькая, грациозно сложенная, как Николь, и это сходство в свое время тревожило Дика.
Но к девяти годам она окрепла и ничем не отличалась от любой своей американской сверстницы.
Дик был доволен обоими, хотя никогда не высказывал этого вслух.
За плохое поведение спуску не давалось. «Кто дома не научился вести себя как следует, — говорил Дик, — того потом жизнь плеткой поучит.
Ну, не будет Топси меня „обожать“, что из этого?
Я же ее не в жены себе готовлю».
Другой особенностью этого лета и осени было изобилие денег.