Парикмахерша в белом халате, пахнущая одеколоном и подтаявшей губной помадой, вызвала в памяти бесконечную череду медицинских сестер.
В соседнем зале Дик дремал, укутанный пеньюаром, с мыльной пеной на подбородке и щеках.
Глядя в зеркало, в которое видна была часть прохода между мужским залом и женским, Николь неожиданно вздрогнула; в проходе появился Томми и стремительно нырнул в мужской зал.
Она порозовела от радостного волнения, предвидя крутой разговор.
Должно быть, разговор этот завязался сразу ж, обрывки стали долетать до нее.
— Мне нужно поговорить с вами.
— …серьезное?
— …серьезное.
— …лучше всего.
Через минуту Дик подошел к Николь, недовольно вытирая полотенцем наспех сполоснутое лицо.
— Твой приятель что-то в большом запале.
Желает срочно поговорить с нами обоими, и я согласился, чтобы поскорей отвязаться от него.
Идем!
— Но я не кончила стричься.
— Потом дострижешься. Идем!
Не без досады Николь попросила удивленную парикмахершу снять с нее пеньюар и, чувствуя себя лохматой и неприбранной, пошла за Диком к выходу из отеля.
Томми, ждавший на улице, склонился к ее руке.
— Пойдем в «Cafe des Allies», — сказал Дик.
— В любое место, где никто нам не помешает, — ответил Томми.
Когда они сели под сводом деревьев — лучшее убежище летом, — Дик спросил:
— Будешь что-нибудь пить, Николь?
— Только citron presse.
— Мне — un demi, — сказал Томми.
— «Блек-энд-Уайт» и сифон с водой, — сказал Дик.
— Il n’y a pas de «Blackenwite».
Nous n’avons que «Johnny Walkeir».
— Ca va.
Пусть патефон Не заведен, Но как сквозь сон Играет он.
— Ваша жена вас не любит, — сказал вдруг Томми.
— Она любит меня.
Они посмотрели друг на друга с поразительным отсутствием всякого выражения.
В такой ситуации общение двух мужчин почти невозможно, потому что между ними существует лишь косвенная связь, определяющаяся тем, в какой мере принадлежит каждому из них замешанная в этой ситуации женщина; все их чувства проходят через ее раздвоившееся существо, как через неисправный коммутатор.
— Одну минуту, — сказал Дик.
— Donnez-moi du gin et du siphon.
— Bien, mosieur.
— Продолжайте, Томми, я слушаю.
— Совершенно ясно, что ваш брак с Николь исчерпал себя.
Вы больше не нужны ей.
Я пять лет ждал, когда это случится.
— А что скажет Николь?
Оба повернулись к ней.
— Я очень привязалась к Томми, Дик.
Он молча кивнул.
— Ты больше не любишь меня, — продолжала она.
— Осталась только привычка.
После Розмэри уже никогда не было так, как раньше.
Такой поворот не устраивал Томми, и он поспешил вмешаться.
— Вы не понимаете Николь.
Оттого что она когда-то болела, вы обращаетесь с ней всю жизнь как с больной.
Тут их разговор был прерван каким-то потрепанным американцем, назойливо предлагавшим свежие номера «Геральд» и «Нью-Йорк таймс».