Почему вы не хотите всегда быть таким милым и славным?
Ведь могли бы.
Дик вдруг осознал всю нелепость этого положения — Мэри Мингетти поучает его, как жить!
— Ваши друзья и сейчас вас любят, Дик.
Но вы, когда выпьете, говорите людям просто немыслимые вещи.
Я все лето только и делаю, что заступаюсь за вас.
— Классическая формула доктора Эллиота.
— Нет, серьезно.
Никому ведь нет дела до того, пьяны вы или трезвы… — Она замялась. — Вот Эйб, сколько бы ни выпил, никогда не оскорблял людей, как это делаете вы.
— До чего же со всеми вами скучно, — сказал Дик.
— Но ведь, кроме нас, никого и нет! — воскликнула Мэри.
— Если вам скучно в порядочном обществе, ступайте к тем, кто к нему не принадлежит, — посмотрим, понравится ли вам с ними!
Люди хотят одного — получать удовольствие от жизни, а если вы им это удовольствие портите, вы сами себя лишаете соков, которые вас питали.
— А были такие соки? — спросил он.
Мэри сейчас получала удовольствие, сама того не сознавая; ведь села она с ним за столик больше со страху.
Решительно отказавшись от вторичного приглашения выпить, она продолжала:
— Привычка потакать своим слабостям — вот где корень зла.
Могу ли я равнодушно относиться к таким вещам после Эйба — после того, как на моих глазах алкоголь сгубил хорошего человека…
По ступенькам с театральной живостью сбежала леди Керолайн Сибли-Бирс.
Дику сделалось весело — он обогнал время и достиг уже того состояния, какое обычно достигается к концу хорошего обеда, но это пока выражалось лишь в мягком, подчеркнуто сдержанном интересе к Мэри.
Его взгляд, ясный, как у ребенка, напрашивался на ее сочувствие, и в нем уже шевелилась давно забытая потребность внушать собеседнице, что он — последний живой мужчина на свете, а она — последняя женщина.
…Тогда, главное, ему нужно будет смотреть на тех, других мужчину и женщину, чьи фигуры с графической четкостью вырезались на фоне неба…
— Правда, ведь вы когда-то неплохо ко мне относились? — спросил он.
— Неплохо! Я была влюблена в вас.
Все были в вас влюблены.
Любая женщина пошла бы за вами, стоило только поманить…
— Мы с вами всегда были близки друг другу.
Она мгновенно клюнула.
— Неужели, Дик?
— Всегда. Я знал все ваши горести и видел, как мужественно вы с ними справлялись.
— Его вдруг начал разбирать предательский внутренний смех, и он понял, что долго не выдержит.
— Я всегда догадывалась, что вы много знаете обо мне, — восторженно сказала Мэри.
— Больше, чем кто-либо когда-либо знал.
Может быть, потому я и стала бояться вас, после того как наши отношения испортились.
Его глаза улыбались ей тепло и ласково, словно говоря о невысказанном чувстве. Два взгляда встретились, слились, проникли друг в друга.
Но этот смех у него внутри зазвучал так громко, что казалось, Мэри вот-вот услышит — и он выключил свет, и они снова вернулись под солнце Ривьеры.
— Мне пора, — сказал он, вставая.
Его слегка пошатывало; в голове мутилось, ток крови стал медленным и тяжелым.
Он поднял правую руку и с высоты террасы широким крестным знамением осенил весь пляж.
Из-под нескольких зонтиков выглянули удивленные лица.
— Я пойду к нему.
— Николь приподнялась на колени.
— Никуда ты не пойдешь. — Томми с силой потянул ее назад.
— Довольно уже, все.
13
Николь переписывалась с Диком после своего нового замужества — о делах, о детях.
Часто она говорила:
«Я любила Дика и никогда его не забуду», на что Томми отвечал:
«Ну, разумеется, — зачем же его забывать».
Дик попробовал было практиковать в Буффало, но дело, видимо, не пошло.