На другом сидел Кампион, от него я и узнал обо всем.
— А вы мне не указывайте, — озлилась Вайолет.
Вы знаете, как это бывает, когда люди ночью, в машине возвращаются из гостей — кто-то переговаривается вполголоса, кто-то задумался о своем, кто-то дремлет от усталости.
Вот и здесь — все только тогда опомнились, когда машина остановилась и Барбан закричал громовым голосом кавалерийского командира:
— Выходите из машины! До отеля не больше мили, дойдете пешком, а не дойдете — дотащат. Я больше не желаю слышать ни вашего голоса, ни голоса вашей жены!
— Это насилие! — закричал Маккиско.
— Вы пользуетесь тем, что физически я слабее вас.
Но вам меня не запугать. Жаль, у нас не существует дуэльного кодекса.
Он забыл, что Томми — француз, в этом была его ошибка. Томми размахнулся и дал ему пощечину — тут шофер решил, что нужно ехать дальше.
В эту минуту ваша машина и поравнялась с ними.
Женщины, конечно, подняли визг.
Вся, эта кутерьма продолжалась до самого отеля.
Томми позвонил знакомому в Канн и попросил быть его секундантом. Маккиско не захотел брать в секунданты Кампиона, — который, впрочем, к этому и не рвался, — а позвонил мне и, не вдаваясь в подробности, просил немедленно приехать сюда.
Вайолет Маккиско сделалось дурно, миссис Абрамс увела ее к себе, напоила каплями, и та благополучно уснула на ее кровати.
Приехав и узнав, в чем дело, я попробовал урезонить Томми, но он требовал, чтобы Маккиско принес ему извинения, а Маккиско расхрабрился и извиниться не пожелал.
Выслушав Эйба, Розмэри с тревогой спросила:
— А Дайверы знают, что все вышло из-за них?
— Нет — и не узнают никогда.
Этот идиот Кампион совершенно напрасно и вас посвятил во все, но этого уже не исправишь. А шоферу я сказал: если он вздумает болтать, я пущу в ход свою знаменитую музыкальную пилу.
Но Томми все равно не успокоится — ему нужна настоящая война, а не стычка один на один.
— Только бы Дайверы не узнали, — сказала Розмэри.
— Пойду проведаю Маккиско. Хотите со мной? Ему будет приятно ваше участие — бедняга, верно, ни на миг глаз не сомкнул.
Розмэри живо представилось, как этот нескладный, болезненно обидчивый человек мечется без сна в ожидании рассвета.
С минуту она колебалась, потом жалость пересилила в ней отвращение, и, кивнув головой, она по-утреннему бодро взбежала по лестнице вместе с Эйбом.
Маккиско сидел на кровати с бокалом шампанского, но вся его хмельная воинственность улетучилась без следа.
Сейчас это был хилый, бледный, насупленный человечек.
Видимо, он всю ночь напролет пил и писал.
Он растерянно оглянулся на Эйба и Розмэри.
— Уже пора?
— Нет, еще с полчаса в вашем распоряжении.
На столе валялись исписанные листки бумаги, — очевидно, разрозненные страницы длинного письма. Не без труда подобрав их по порядку — на последних страницах строчки были очень размашистые и неразборчивые, — он придвинул настольную лампу, свет которой с наступающим утром постепенно тускнел, нацарапал внизу свою подпись, затолкал послание в конверт и вручил Эйбу со словами:
— Моей жене.
— Пойдите суньте голову под кран с холодной водой, — посоветовал ему Эйб.
— Вы думаете, нужно? — неуверенно спросил Маккиско.
— Я бы не хотел совсем протрезвиться.
— Да на вас смотреть страшно.
Маккиско покорно поплелся в ванную.
— Мои дела остаются в жутком беспорядке! — крикнул он оттуда.
— Не знаю, как Вайолет доберется домой, в Америку.
Я даже не застрахован.
Все как-то руки не доходили.
— Не мелите вздор, через час вы будете благополучно завтракать в отеле.
— Да, да, конечно.
Он вернулся с мокрыми волосами и недоуменно посмотрел на Розмэри, будто впервые ее увидел.
Вдруг его глаза помутнели от слез.
— Мой роман так и не будет дописан.
Вот что для меня самое тяжелое.
Вы ко мне плохо относитесь, — обратился он к Розмэри, — но тут уж ничего не поделаешь.
Я прежде всего — писатель.
— Он как-то уныло икнул и помотал головой с безнадежным видом.