— Я много ошибался в своей жизни — очень много.
Но я был одним из самых выдающихся — в некотором роде…
Он не договорил и стал сосать потухшую сигарету.
— Я к вам очень хорошо отношусь, — сказала Розмэри, — но мне не нравится вся эта история с дуэлью.
— Да, надо было просто избить его как следует, но сделанного не вернешь.
Я дал себя спровоцировать на поступок, которого не имел права совершать.
Я чересчур вспыльчив… Он внимательно посмотрел на Эйба, словно ожидая возражений с его стороны.
Потом с судорожным смешком опять поднес к губам сигарету.
Было слышно, как он учащенно дышит.
— Беда в том, что я сам заговорил, о дуэли. Если б еще Вайолет смолчала, я бы сумел все уладить.
Конечно, еще и сейчас не поздно — можно взять и уехать или обратить все в шутку. Но боюсь, Вайолет тогда перестанет уважать меня.
— Вовсе нет, — сказала Розмэри.
— Она даже станет уважать вас больше.
— Вы не знаете Вайолет.
Если она чувствует себя в чем-то сильнее другого, она может быть очень жестокой.
Мы женаты двенадцать лет, была у нас дочка, она умерла, когда ей шел восьмой год, а потом — знаете, как оно бывает в таких случаях.
Мы оба стали кое-что позволять себе на стороне, не то чтобы всерьез, но все-таки это нас отдаляло друг от друга. А вчера она меня там обозвала трусом.
Розмэри, смущенная, молчала.
— Ладно, постараемся, чтобы все обошлось без последствий, — сказал Эйб и открыл большой кожаный футляр.
— Вот дуэльные пистолеты Барбана — я прихватил их, чтобы вы могли заранее с ними освоиться.
Он всегда возит их в своем чемодане.
— Эйб взял один из пистолетов и взвесил на руке.
Розмэри испуганно вскрикнула, а Маккиско с явной опаской уставился на это архаическое оружие.
— Неужели, чтобы нам обменяться выстрелами, нужны пистолеты сорок пятого калибра?
— Не знаю, — безжалостно сказал Эйб. — Считается, что из длинноствольного пистолета удобнее целиться.
— А с какого расстояния? — спросил Маккиско.
— Я разузнал все порядки.
Если цель поединка — лишить противника жизни, назначают восемь шагов, если хотят выместить на нем разгоревшуюся злобу — двадцать, а если речь идет только о защите чести — сорок.
Мы с секундантом Томми порешили на сорока.
— Хорошо.
— Интересная дуэль описана в одной повести Пушкина, — вспомнил Эйб.
— Противники стояли оба на краю пропасти, так что даже получивший пустяковую рану должен был погибнуть.
Этот экскурс в историю литературы, видимо, не дошел до Маккиско, он недоуменно посмотрел на Эйба и спросил:
— Что, что?
— Не хотите ли разок окунуться в море — это вас освежит.
— Нет, нет, мне не до купанья.
— Он вздохнул.
— Я ничего не понимаю, — сказал он.
— Зачем я это делаю?
Впервые в жизни ему приходилось что-то делать.
Он был из тех людей, для которых чувственный мир не существует, и, очутившись перед конкретным фактом, он совершенно растерялся.
— Что ж, будем собираться, — видя его состояние, сказал Эйб.
— Хорошо.
— Он отхлебнул порядочный глоток бренди, сунул фляжку в карман и спросил, как-то дико поводя глазами:
— А вдруг я убью его — меня тогда посадят в тюрьму?
— Я вас переброшу через итальянскую границу.
Он оглянулся на Розмэри, потом сказал Эйбу виноватым тоном:
— Прежде чем идти, я бы хотел кое о чем поговорить с вами наедине.
— Я надеюсь, что ни один из вас не будет ранен, — сказала Розмэри.
— Эта дуэль — ужасная глупость, и нужно постараться, чтобы она не состоялась.