Почему же та не едет, почему заставляет его ждать?
Мысленно она торопила Николь:
«Да поезжайте же!» В какую-то минуту она едва не крикнула:
«Давайте я поеду, если вам это ни к чему!»
Но Николь зашла еще в один магазин, где выбрала по букетику к платью себе и Розмэри и такой же велела отправить с посыльным Мэри Норт.
Только после этого она, видимо, вспомнила — взгляд у нее сделался рассеянный, и она подозвала проезжающее такси.
— Мы премило провели время, правда? — сказала она, прощаясь.
— Чудесно, — отозвалась Розмэри.
Она не думала, что это будет так трудно; все в ней бунтовало, когда она смотрела вслед удалявшемуся такси.
13
Дик обогнул траверс и продолжал идти по дощатому настилу на дне траншеи.
Посмотрел в попавшийся на пути перископ, потом стал на стрелковую ступень и выглянул из-за бруствера.
Впереди, под мутным сереньким небом, был виден Бомон-Гамель, слева памятником трагедии высилась гора Тинваль.
Дик поднес к глазам полевой бинокль, тягостное чувство сдавило ему горло.
Он пошел по траншее дальше и у следующего траверса нагнал своих спутников.
Ему не терпелось передать другим переполнявшее его волнение, заставить их все почувствовать и все понять; а между тем ему ведь ни разу не пришлось побывать в бою — в отличие от Эйба Норта, например.
— Каждый фут этой земли обошелся тем летом в двадцать тысяч человеческих жизней, — сказал он Розмэри.
Она послушно обвела взглядом унылую равнину, поросшую низенькими шестилетними деревцами.
Скажи Дик, что сами они сейчас находятся под артиллерийским обстрелом, она бы и этому поверила.
Ее любовь наконец достигла той грани, за которой начинается боль и отчаяние.
Она не знала, что делать, — а матери не было рядом.
— С тех пор немало еще поумирало народу, и все мы тоже скоро умрем, — утешил Эйб.
Розмэри неотрывно смотрела на Дика, ожидая продолжения его речи.
— Вот видите речушку — не больше двух минут ходу отсюда?
Так вот, англичанам понадобился тогда месяц, чтобы до нее добраться.
Целая империя шла вперед, за день продвигаясь на несколько дюймов: падали те, кто был в первых рядах, их место занимали шедшие сзади. А другая империя так же медленно отходила назад, и только убитые оставались лежать бессчетными грудами окровавленного тряпья.
Такого больше не случится в жизни нашего поколения, ни один европейский народ не отважится на это.
— В Турции только-только перестали воевать, — сказал Эйб.
— И в Марокко…
— То другое дело.
А Западный фронт в Европе повторить нельзя и не скоро можно будет.
И напрасно молодежь думает, что ей это по силам.
Еще первое Марнское сражение можно было б повторить, но то, что произошло здесь, — нет, никак.
Для того, что произошло здесь, потребовалось многое — вера в бога, и годы изобилия, и твердые устои, и отношения между классами, как они сложились именно к тому времени.
Итальянцы и русские для этого фронта не годились.
Тут нужен был фундамент цельных чувств, которые старше тебя самого.
Нужно было, чтобы в памяти жили рождественские праздники, и открытки с портретами кронпринца и его невесты, и маленькие кафе Баланса, и бракосочетания в мэрии, и поездки на дерби, и дедушкины бакенбарды.
— Такую тактику битвы придумал еще генерал Грант — в тысяча восемьсот шестьдесят пятом — при Питерсберге.
— Не правда, то, что придумал генерал Грант, было обыкновенной массовой бойней.
А то, о чем говорю я, идет от Льюиса Кэрролла, и Жюля Верна, и того немца, который написал «Ундину», и деревенских попиков, любителей поиграть в кегли, и марсельских marraines, и обольщенных девушек из захолустий Вестфалии и Вюртемберга.
В сущности, здесь ведь разыгралась любовная битва — целый век любви буржуа пошел на то, чтоб удобрить это поле.
Это была последняя любовная битва в истории.
— Еще немного, и вы отдадите ее авторство Д.
Т.
Лоуренсу, — сказал Эйб.
— Весь мой прекрасный, милый, благополучный мир взлетел тут на воздух от запала любовной взрывчатки, — не унимался Дик.
— Ведь так, Розмэри?
— Не знаю, — сосредоточенно сдвинув брови, сказала она.
— Это вы все знаете.
Они чуть поотстали от прочих.