Три молодые особы расположились на нижней ступеньке конструкции, все три высокие, стройные, с небольшими головками, причесанными, как у парикмахерских манекенов; когда они говорили, головки покачивались над темными костюмами полумужского покроя, как цветы на длинных стеблях или капюшоны кобр.
— Нет, нужно признать, на вечерах у них всегда весело, — сказала одна грудным, звучным голосом.
— Пожалуй, нигде в Париже такого веселья не найдешь.
И в то же время… — Она вздохнула.
— Эти его постоянные фразочки — «аборигены, источенные червями» — один раз это еще смешно, но больше…
— Предпочитаю людей, чья жизнь не выглядит такой гладкой, — сказала другая. — А ее я и вовсе терпеть не могу.
— Мне они никогда особенно не нравились, а их компания и подавно.
Взять хотя бы этого мистера Норта, который вот-вот потечет через край.
— Ну кто о нем говорит, — отмахнулась первая.
— Но согласитесь, тот, кого мы тут обсуждаем, иногда бывает просто неотразим.
Тут только Розмэри догадалась, что речь идет о Дайверах, и вся словно окостенела от негодования.
Между тем ее собеседница, настоящий рекламный экземпляр — голубые глаза, розовые щеки, крахмальная голубая блузка, безукоризненный серый костюм, — перешла в наступление.
Все это время она старательно отодвигала в сторону все, что могло заслонить ее от Розмэри, и теперь, когда благодаря ее стараниям между ними не осталось ничего, даже тонкой завесы юмора, Розмэри разглядела ее во всей красе — и не пришла в восторг.
— Может быть, позавтракаем или пообедаем вместе — завтра или хотя бы послезавтра, — упрашивала девица.
Розмэри огляделась, ища Дика, и наконец увидела его рядом с хозяйкой дома, с которой он так и проговорил с самого их прихода.
Их взгляды встретились, он слегка кивнул, этого было достаточно, чтобы три кобры ее заметили. Три длинные шеи вытянулись к ней, три пары глаз уставились на нее критически.
Она ответила вызывающим взглядом, открыто признавая, что слышала их разговор.
Потом, совсем по-дайверовски, вежливо, но решительно отделалась от приставучей собеседницы и пошла к Дику.
Хозяйка дома — еще одна стройная богатая американка, беспечно пожинающая плоды национального просперити, — мужественно преодолевая сопротивление Дика, забрасывала его вопросами об отеле Госса, куда, видимо, собиралась устремиться.
Увидев Розмэри, она вспомнила о своих хозяйских обязанностях и поторопилась спросить:
«У вас нашлись занимательные собеседники? Вы познакомились с мистером…» — ее взгляд заметался по сторонам в поисках лица мужского пола, которое могло бы заинтересовать Розмэри, но Дик сказал, что им пора.
Они ушли сразу же и, перешагнув узкий порог будущего, нырнули в тень прошлого, отбрасываемую каменным фасадом.
— Это было ужасно, — сказал он.
— Ужасно, — покорно откликнулась она.
— Розмэри!
Замирающим голосом она шепнула:
— Что?
— Я себе простить не могу.
У нее подергивались плечи от горестных всхлипываний.
— Дайте мне носовой платок, — жалко пролепетала она.
Но плакать было некогда; с жадностью влюбленных они накинулись на короткие минуты, пока за стеклами такси потускнели зеленоватые сумерки и под мирным дождиком вспыхивали в кроваво-красном, неоново-голубом, призрачно-зеленом дыму огни реклам.
Кончался шестой час, улицы были полны движения; призывно светились окна бистро, и Place de la Concorde, величественная и розовая, проплыла мимо, когда машина свернула на север.
Они наконец посмотрели друг на друга, шепча имена, звучавшие как заклятия.
Два имени, которые долго не таяли в воздухе, дольше всех других слов, других имен, дольше музыки, застрявшей в ушах.
— Не знаю, что на меня нашло вчера, — сказала Розмэри.
— Наверно, тот бокал шампанского виноват.
Никогда со мной ничего подобного не было.
— Просто вы сказали, что любите меня.
— Я вас правда люблю — с этим ничего не поделаешь.
— Тут уж было самое время поплакать, и Розмэри тихонько поплакала в носовой платок.
— Кажется, и я вас люблю, — сказал Дик, — а это совсем не лучшее, что могло случиться.
И опять два имени, — а потом их бросило друг к другу, словно от толчка такси.
Ее груди расплющились об него, ее рот, по-новому теплый, сросся с его ртом.
Они перестали думать, перестали видеть, испытывая от этого почти болезненное облегчение; они только дышали и искали друг друга.
Их укрыл мягкий серый сумрак душевного похмелья, расслабляя нервы, натянутые, как струны рояля, и поскрипывающие, как плетеная мебель.
Чуткие, обнаженные нервы, соприкосновенье которых неизбежно, когда губы прильнут к губам и грудь к груди.
Они еще были в лучшей поре любви.
Они виделись друг другу сквозь мираж неповторимых иллюзий, и слияние их существ совершалось словно в особом мире, где другие человеческие связи не имеют значения.
Казалось, путь, которым они пришли в этот мир, был на редкость безгрешен, их свела вместе цепь чистейших случайностей, но случайностей этих было так много, что в конце концов они не могли не поверить, что созданы друг для друга.
И они прошли этот путь, ничем себя не запятнав, счастливо избегнув общения с любопытствующими и скрытничающими.