Но для Дика все это длилось недолго; отрезвление наступило раньше, чем такси доехало до отеля.
— Ничего из этого не выйдет, — сказал он почти с испугом.
— Я люблю вас, но все, что я говорил вчера, остается в силе.
— А мне теперь безразлично.
Я только хотела добиться вашей любви. Раз вы меня любите, значит, все хорошо.
— Люблю, как это ни печально.
Но Николь не должна ничего знать — не должна хотя бы отдаленно заподозрить.
Я не могу расстаться с Николь.
И не только потому, что не хочу, — тут есть другое, более важное.
— Поцелуйте меня еще.
Он поцеловал, но он уже не был с нею.
— Николь не должна страдать — она меня любит, и я ее люблю, — я хочу, чтобы вы поняли это.
Она понимала — это она всегда понимала хорошо: нельзя причинять боль другому.
Она знала, что Дайверы любят друг друга, она это принимала как данность с самого начала.
Но ей казалось, что это уже остывшее чувство, скорей похожее на ту любовь, которая связывала ее с матерью.
Когда люди так много себя отдают посторонним, не знак ли это, что им уже меньше нужно друг от друга?
— И это настоящая любовь, — сказал Дик, угадав ее мысли.
— Любовь действенная — все тут сложней, чем вы можете себе представить.
Иначе не было бы той идиотской дуэли.
— Откуда вы знаете про дуэль?
Мне сказали, что вам об этом ничего говорить не будут.
— Неужели вы думаете, Эйб способен что-нибудь удержать в тайне?
— В его голосе послышалась едкая ирония.
— Если у вас есть тайна, можете сообщить о ней по радио, напечатать в бульварной газетенке, только не доверяйте ее человеку, который пьет больше трех-четырех порций в день.
Она засмеялась, соглашаясь, и крепче прижалась к нему.
— Словом, наши отношения с Николь — сложные отношения.
Здоровье у нее хрупкое, она только кажется здоровой.
Да и все тут очень не просто.
— Не надо сейчас об этом.
Поцелуйте меня, любите меня сейчас.
А потом я буду любить вас так тихо, что Николь ничего не заметит.
— Милая моя девочка.
Они вошли в вестибюль отеля; Розмэри чуть поотстала, чтобы любоваться им, восхищаться им со стороны.
Он шел легким упругим шагом, будто возвращался после великих дел и спешил навстречу еще более великим.
Зачинщик веселья для всех, хранитель бесценных сокровищ радости.
Шляпа на нем была образцом шляпного совершенства, в руке он держал массивную трость, в другой руке — желтые перчатки.
Розмэри думала о том, какой чудесный вечер ждет тех, кому посчастливится провести этот вечер с ним.
Наверх, на пятый этаж, они пошли пешком.
На первой площадке лестницы остановились и поцеловались; на второй она решила, что надо быть осторожнее, на третьей — тем более, не дойдя до следующей, она задержалась для короткого прощального поцелуя.
Потом они сошли на одну лестницу вниз — так захотелось Дику — и после этого уже без остановок поднялись на свой этаж.
Окончательно простились на верху лестницы, долго не расцепляли протянутых через перила рук, но наконец расцепили — и Дик снова пошел вниз — распорядиться насчет вечера, а Розмэри вернулась к себе и сразу же села писать письмо матери; совесть ее мучила, потому что она совсем не скучала о матери эти дни.
18
Не питая особой симпатии к узаконенным формам светской жизни, Дайверы были все же слишком живыми людьми, чтобы пренебречь заложенным в ней современным ритмом; на вечерах, которые задавал Дик, все делалось для того, чтобы гости не успевали соскучиться, и короткий глоток свежего ночного воздуха казался сладким вдвойне при переходе от развлечения к развлечению.
В этот вечер веселье шло в темпе балаганного фарса.
Сначала было двенадцать человек, потом шестнадцать, потом четверками расселись в автомобили для быстролетной одиссеи по Парижу.
Все было предусмотрено заранее.
Как по волшебству появлялись новые люди, с почти профессиональным знанием дела сопутствовали им часть времени, потом исчезали, и их место занимали другие.
Это было совсем не то, что знакомые Розмэри голливудские кутежи, пусть более грандиозные по масштабам.
Одним из аттракционов явилась прогулка в личном автомобиле персидского шаха.
Бог ведает откуда, какими путями Дику удалось раздобыть этот автомобиль.