Розмэри приняла его появление как очередное звено в той цепи чудес, что вот уже два года тянулась через ее жизнь.
Автомобиль был изготовлен в Америке по особому заказу.
Колеса у него были серебряные, радиатор тоже.
В обивке кузова сверкали бесчисленные стекляшки, которые придворному ювелиру предстояло заменить настоящими бриллиантами, когда машина спустя неделю прибудет в Тегеран.
Сзади было только одно место, ибо никто не смеет сидеть в присутствии шаха, и они занимали это место по очереди, а остальные располагались в это время на выстланном куньим мехом полу.
Но главное был Дик.
Розмэри уверяла свою мать, с которой мысленно никогда не расставалась, что ни разу, ни разу в жизни не встречала никого лучше, милей, обаятельней, чем Дик в тот вечер.
Она сравнивала с ним двух англичан, которых Эйб упорно именовал «майор Хенджест и мистер Хорса», наследного принца одного из Скандинавских государств, писателя, только что побывавшего в России, самого Эйба, бесшабашно остроумного, как всегда, Коллиса Клэя, приставшего к их компании где-то на пути, — и никто не выдерживал сравнения.
Ее покорял его неподдельный пыл, щедрость, с которой он вкладывал себя в эти затеи, его уменье расшевелить самых разных людей, ждавших от него каждый своей доли внимания, как солдаты своей порции от батальонного кашевара, — и все это легко, без усилий, с неисчерпаемым запасом душевного богатства для всякого, кто в нем нуждался.
…Она потом вспоминала особенно радостные минуты этого вечера.
Когда она первый раз танцевала с Диком и сама себе казалась необыкновенно красивой рядом с ним, таким высоким и стройным, — они не шли, а парили, невесомые, как во сне, он ее поворачивал то туда, то сюда так бережно, словно держал в руках яркий букет или кусок дорогой ткани, приглашая полсотни глаз оценить его красоту.
Временами они даже не танцевали, а просто стояли на месте, тешась своей близостью.
А однажды под утро они вдруг очутились вдвоем в каком-то углу, и ее молодое влажное тело, сминая увядший шелк платья, приникло к нему среди вороха чьих-то накидок и шляп…
А самое смешное было позже, когда они вшестером, цвет компании, лучшее, что от нее осталось, стояли в полутемном вестибюле «Рица» и втолковывали ночному швейцару, что приехавший с ними генерал Першинг требует икры и шампанского.
«А он не из тех, кого можно заставить ждать.
У него под командой и люди и орудия».
И сейчас же забегали неизвестно откуда взявшиеся официанты, прямо в вестибюле был накрыт стол, и в дверях торжественно появился генерал Першинг — Эйб, а они все, вытянувшись во фронт, забормотали обрывки военных песен в виде приветствия.
Потом им показалось, что официанты, задетые розыгрышем, стали недостаточно расторопны; в наказание решили устроить им мышеловку и, нагромоздив всю мебель, какая нашлась в вестибюле, воздвигли чудовищное сооружение в духе рисунков Гольдберга.
Эйб, глядя на это, неодобрительно качал головой.
— А не лучше ли раздобыть у музыкантов пилу и…
— Ладно, ладно тебе, — перебила Мэри.
— Раз уже дошло до пилы, значит, пора домой.
Она поделилась с Розмэри своей тревогой:
— Мне необходимо увезти Эйба.
Если он завтра в одиннадцать не уедет в Гавр, он опоздает на пароход, и его поездка сорвется. А от этой поездки, зависит все его будущее. Не знаю, что делать. Начнешь его уговаривать, он поступит как раз наоборот.
— Давайте я попробую, — предложила Розмэри.
— Думаете, вам удастся? — с сомнением сказала Мэри Норт.
— Хотя — может быть.
К Розмэри подошел Дик.
— Мы с Николь уезжаем — вам, наверно, лучше ехать с нами.
Ее лицо в свете ложной зари было бледным и усталым.
Два темных пятна тускнели на щеках вместо дневного румянца.
— Не могу, — сказала она.
— Я обещала Мэри остаться, а то ей одной не справиться с Эйбом.
Вы бы не могли помочь?
— Пора бы вам знать, что в таких делах ничем помочь нельзя, — наставительно заметил он.
— Добро бы еще Эйб был мальчишкой-студентом, который первый раз в жизни напился.
А так ничего с ним не сделаешь.
— Все равно, я должна остаться, — почти с вызовом возразила Розмэри. — Он обещал, если мы с ним поедем на Главный рынок, он оттуда вернется в отель и ляжет.
Дик торопливо поцеловал ее руку в сгибе локтя.
— Только не отпускайте потом Розмэри одну, — сказала Николь, прощаясь с Мэри.
— Мы за нее в ответе перед ее мамой.
…Часом позже Розмэри, Норты, один ньюаркский фабрикант кукольных пищалок, вездесущий Коллис Клэй и нефтяной магнат родом из Индии, расфранченный толстяк со странной фамилией Гандикап, все вместе ехали в рыночном фургоне с морковью.
В темноте от морковных хвостиков сладко и ароматно пахло землей; на длинных перегонах между редкими уличными фонарями Розмэри, забравшись на самый верх, почти не могла разглядеть своих спутников.
Их голоса доносились издалека, будто они ехали где-то совсем отдельно, а она всеми думами была с Диком, жалела, что не отделалась от Нортов, мечтала о том, как хорошо бы сейчас лежать у себя в номере и знать, что наискосок через коридор спит Дик, — а еще лучше, если бы он был рядом с ней здесь, в теплом сумраке, стекающем вниз.
— Не лезьте сюда! — крикнула она Коллису. — Морковь посыплется.
— Потом взяла одну морковку и кинула в Эйба, который сидел рядом с возчиком, какой-то по-стариковски окостенелый…
Потом ее, наконец, везли домой в отель, уже совсем рассвело, и над Сен-Сюльпис носились голуби.
Было ужасно смешно, что прохожие на улице воображают, будто уже настало утро, когда на самом деле еще продолжается вчерашняя ночь.
«Вот я и прожигаю жизнь, — подумала Розмэри, — но без Дика это совсем неинтересно».