Ниточки мелодий, связывавших то, что уже ушло, с тем, что еще могло сбыться, закручивались в темноте вечера.
Паузы заполнял звон цикад.
Потом Николь остановила патефон и принялась напевать сама: Поставь ребром монетку На желтенький песок.
Увидишь, как покатится Серебряный кружок.
Казалось, она совсем не дышит, только ее губы шевелятся, выговаривая слова песни.
Дик вдруг порывисто встал.
— Что с вами? Не нравится песенка?
— Нет, почему — нравится.
— Это меня наша кухарка выучила.
Я любила — не ценила, Потеряла — поняла.
— Вам правда нравится?
Она улыбалась, стараясь как можно больше вложить в эту предназначенную ему улыбку. Она всю себя бескорыстно предлагала за такую малость, за минутный отклик, за то, чтобы почувствовать биение его сердца в лад своему.
Из ветвей ивы, из темноты, сгустившейся вокруг, вливался в нее капля за каплей сладостный покой.
Она тоже встала и, споткнувшись о патефон, на мгновение припала к Дику, уткнулась головой в изгиб его шеи у плеча.
— Еще есть одна пластинка, — сказала она. — Вы знаете
«До свидания, Летти»?
Наверно, знаете.
— Господи, да поймите же вы — ничего я такого не знаю.
И не знал никогда, мог бы он добавить; не слыхал, не нюхал, не пробовал на вкус; ничего такого не было в его жизни; только горячее женское дыхание в горячей тесноте укромных уголков.
В Нью-Хейвене 1914 года девушки целовали мужчин, упираясь им в грудь кулаком, чтобы оттолкнуть сейчас же после поцелуя.
И вот теперь эта едва спасшаяся жертва крушения раскрывает перед ним целый неведомый мир…
6
Когда они встретились опять, уже наступил май.
Завтрак в Цюрихе был школой предосторожности; логика его жизни не оставляла в этой жизни места для Николь, однако когда какой-то мужчина за соседним столиком уставился на нее пристальным взглядом, настораживающим, как береговой огонь, не отмеченный в лоции, Дик повернулся к нему с такой явной, хотя и вежливой угрозой, что тот поспешил отвести глаза.
— Какой-то зевака, — небрежно пояснил он Николь.
— Это он ваше платье с таким любопытством разглядывал.
Зачем у вас столько всяких платьев?
— Сестра говорит, мы очень богаты, — виновато сказала она.
— Нам много денег оставила бабушка.
— Так и быть, прощаю вам это.
Между ними была достаточная разница в годах, чтобы его могло забавлять невинное тщеславие Николь, уверенность, с которой она, выходя, посмотрелась в большое зеркало в вестибюле ресторана, не боясь той правды, которую ей могла сказать неподкупная амальгама.
Ему нравилось наблюдать, как она захватывает все больше октав на клавиатуре, постепенно привыкая сознавать себя красивой и богатой.
Он добросовестно старался отвлечь ее от мысли, что это он починил ее, склеив заново разбитые куски, — ему хотелось, чтобы она утверждалась в радости бытия самостоятельно, не оглядываясь на него; но это было трудно, потому что рано или поздно она приносила к его ногам все, что получала от жизни, как охапки цветов на алтарь, как фимиам для воскурений.
К началу лета Дик уже прочно обосновался в Цюрихе.
Он собрал свои ранние статьи, присоединил к ним материалы, накопленные за время военной службы, и на основе всего этого заканчивал теперь свою
«Психологию для психиатров».
Издатель как будто нашелся; кроме того, он подрядил одного неимущего студента исправить в тексте все погрешности по части немецкого языка.
Франц считал это предприятие чересчур поспешным, а потому рискованным, но Дик ссылался на скромность избранной темы.
— Я никогда не буду так владеть материалом, как владею сейчас, — настаивал он.
— А я убежден: эти вещи только потому не стали основой основ, что не получили теоретического обобщения.
Наша профессия, на беду, почему-то привлекает к себе людей немного ущербных, надломленных.
Вот они и восполняют собственные изъяны, делая упор на клинику, на «практическую работу», — это им позволяет побеждать без борьбы.
Вы, Франц, другое дело, вы были предназначены для своей профессии еще до того, как родились на свет.
И скажите спасибо — я, например, сделался психиатром только потому, что некая девица в колледже святой Гильды в Оксфорде посещала лекции по психиатрии.
А теперь — может быть, это звучит банально, но я не хочу, чтобы те идеи, которые у меня есть, были смыты десятком-другим кружек пива.
— Как знаете, — отвечал Франц.
— Вы американец.
Вы можете это сделать без вреда для себя, как для врача.
Мне лично все эти обобщения не по душе.
Сначала книга, а там, глядишь, начнете писать брошюрки под названием