Спасла дело Николь, которая наконец увидала их и поспешила к их столику, вся сияющая свежестью и белизной, словно только что народившаяся на свет в мягких сентябрьских сумерках.
Здравствуйте, адвокат.
Мы завтра уезжаем на Комо на неделю, а оттуда вернемся в Цюрих.
Поэтому я и просила, чтобы вы с моей сестрой поскорей все уладили, а сколько я получу, это нам безразлично.
Мы целых два года будем жить в Цюрихе, тихо и скромно, и у Дика денег хватит.
Нет, Бэби, совсем я не так непрактична, как ты думаешь, — просто мне если что понадобится, так только на магазины и портних… Что-о, да куда мне столько, я этого и не истрачу никогда.
А ты тоже столько получаешь?
Почему больше — потому что меня считают неспособной управляться с деньгами?
Ну и ладно, пусть моя доля лежит и копится… Нет, Дик не желает иметь к этому никакого касательства.
Придется уж мне пыжиться за двоих…
Ничего ты о нем не знаешь, Бэби, просто совершенно не представляешь себе, что он за человек… Где я должна подписаться?
Ой, простите…
…Смешно, что мы теперь всегда вместе и одни, правда, Дик? Смешно и немножко странно.
Ты ведь никуда не уйдешь, разве что придвинешься еще ближе.
Будем любить друг друга, больше ничего и не нужно.
Только я люблю сильнее, и я сразу чувствую, когда ты отдаляешься от меня, хотя бы только чуть-чуть.
Мне так нравится быть как все, протянешь руку в постели и чувствуешь, что ты рядом, такой теплый-теплый.
…Будьте добры, позвоните моему мужу в больницу.
Да, эта книжка широко разошлась, а теперь будет издана на шести языках.
Я сама хотела переводить ее на французский, но я теперь очень быстро устаю — и все время боюсь упасть, такая я стала тяжелая и неуклюжая, точно игрушечный пузанчик на сломанной подставке.
Холод стетоскопа с той стороны, где сердце, и такое чувство, что je m’en fiche de tout… Ах, это та бедная женщина, у которой ребенок родился совсем синий, уж лучше бы неживой.
Как чудесно, что нас теперь трое, правда?
…Но это же неразумно, Дик, нам ведь и в самом деле нужна квартира побольше.
Зачем тесниться и мучить себя только из-за того, что уорреновских денег больше, чем дайверовских?
Ах, благодарю вас, моя милая, но мы передумали.
Тот английский священник говорил, что тут у вас в Орвието великолепное вино.
Вот как, его нельзя перевозить?
Тогда понятно, отчего мы о нем никогда не слыхали, а мы любим вино.
Озера точно провалы, берега рыжие, глинистые и изрезаны складками, как обвисшее брюхо.
Фотограф снял меня по дороге на Капри и дал нам карточку: я сижу на скамье, волосы у меня распущены и свешиваются за борт.
«Прощай, Голубой грот, — пел лодочник, который нас вез, — нет, не прощай, а до свида-а-анья!»
А когда мы пересекали в длину страшное раскаленное голенище итальянского сапога, в зарослях вокруг старинных замков зловеще шелестел ветер и казалось, будто на вершинах холмов притаились и смотрят вниз мертвецы.
Мне нравится этот пароход, особенно когда наши каблуки дружно постукивают по палубному настилу.
На повороте ветер прямо сбивает с ног, и всякий раз, когда мы доходим до этого места, я стараюсь повернуться боком и поплотней запахиваюсь в свой плащ, но от Дика не отстаю.
Мы поем какую-то ерунду в такт шагам: А-а-а-а, Другие фламинго, не я, А-а-а-а, Другие фламинго, не я…
С Диком не соскучишься — пассажиры в шезлонгах оглядываются на нас, какая-то дама старается разобрать, что это мы такое поем.
Но Дику вдруг надоедает петь, ну что ж, Дик, шагай дальше один.
Только один ты будешь шагать по-другому, милый, воздух вокруг тебя сгустится, придется пробираться через тени шезлонгов, через клубы мокрого дыма из трубы.
Увидишь, как твое отражение скользит в глазах тех, кто на тебя смотрит.
Кончится твоя обособленность, но это и лучше; нужно войти в жизнь, от нее оттолкнуться.
А я сижу на подпоре спасательной шлюпки и смотрю на море, не подбирая рассыпавшихся волос, пусть треплются и блестят на ветру.
Я сижу, неподвижная на фоне неба, а корабль несет меня вперед, в синюю мглу будущего, для того он и существует. Я — Афина Паллада, благоговейно вырезанная на носу галеры.
В пароходной уборной журчит вода, а за кормой, бормоча что-то, стелется переливчатая агатово-зеленая ряска пены.
…Мы в тот год много путешествовали — от бухты Вуллумулу до Бискры.
У самой Сахары нас накрыла туча саранчи, а наш шофер добродушно уговаривал нас, что это обыкновенные шмели.
Небо по ночам было совсем низкое, и чувствовалось присутствие непонятного всевидящего бога.
Мне запомнился бедный голенький Улед Наил, и та ночь, полная звуков — флейты и сенегальские барабаны, и пофыркивание верблюдов, и шаркающие шаги туземцев в сандалиях из старых автомобильных покрышек.
Но я была опять не в себе — поезда, песчаные полосы пляжей, все сливалось в одно.
Оттого-то он и повез меня путешествовать, но после рождения второго ребенка, моей маленькой Топси, кругом была только тьма и тьма без просвета.
…Где мой муж, как он мог бросить меня здесь, оставить в руках неучей и тупиц.