— Подумайте, Дик, прошу вас, — взволнованно настаивал Франц.
— Нельзя писать книги по психиатрии без клинической базы.
Юнг, Блейлер, Фрейд, Форель, Адлер — все они постоянно наблюдают случаи умственного расстройства клинически.
— А я на что? — засмеялась Николь.
— Одного этого случая Дику, пожалуй, предостаточно.
— Тут совсем другое дело, — осторожно возразил Франц.
А Бэби уже думала о том, что если Николь будет жить при клинике, можно будет вовсе не беспокоиться за нее.
— Мы постараемся обдумать это самым тщательным образом, — сказала она.
Ее нахальство рассмешило Дика, но все же он решил ее немного одернуть.
— Вопрос касается меня, Бэби, — заметил он мягко.
— Я, конечно, очень тронут тем, что вы готовы преподнести мне в подарок клинику.
Чувствуя, что допустила бестактность, Бэби поспешила отстраниться.
— Разумеется, это ваше личное дело.
— Вопрос настолько серьезный, что сразу его не решишь.
Помимо всего прочего, я не очень себе представляю, каково нам с Николь будет вдруг очутиться на привязи в Цюрихе… — Он повернулся к Францу, предвосхищая его ответ. — Да, да, я знаю.
В Цюрихе есть и водопровод, и газ, и электричество — я там прожил три года.
— Я не буду торопить вас с ответом, — сказал Франц.
— Но я уверен, что…
Сто пар пятифунтовых башмаков затопали к выходу, и Дик с компанией последовал за всеми.
Снаружи, в холодноватом свете луны, он снова увидел ту девушку, она привязывала свои санки к последним из стоявших в ряд конных саней.
Они нашли свои сани, забрались в них, и лошади тронулись под звонкое щелканье кнутов, вламываясь грудью в ядреный воздух.
Кто-то цеплялся на ходу, кто-то бежал вдогонку, самые молодые сталкивали друг друга в мягкий неслежавшийся снег, снова догоняли бегом и, запыхавшись, валились на санки или вопили, что их хотят бросить.
Кругом тянулись полные благостного покоя просторы; дорога шла вверх, неуклонно и бесконечно.
Возня и шум вскоре утихли, казалось, древний инстинкт заставляет людей прислушиваться, не раздастся ли в снежных далях волчий протяжный вой.
В Саанене они вдруг надумали побывать на балу в ратуше и вмешались в толпу пастухов, горничных, лавочников, лыжных инструкторов, гидов, туристов, крестьян.
После пантеистического ощущения беспредельности, испытанного на дороге, вновь попасть в тесноту и духоту замкнутого пространства было все равно что зачем-то вернуть себе пышный нелепый титул, гремучий, как сапоги со шпорами, как топот футбольных бутсов по бетонному полу раздевалки.
В зале пели тирольские песни, и знакомые звуки йоделя разрушили романтический флер, под которым Дику предстала в первый момент вся картина.
Настроение у него испортилось: он подумал было — оттого что пришлось выбросить из головы ту девушку, но потом в памяти всплыла фраза Бэби:
«Мы постараемся обдумать это самым тщательным образом…», и то, что за нею слышалось:
«Вы наша собственность и рано или поздно должны будете признать это.
Просто глупо прикидываться независимым».
Уже давно Дику не случалось таить злобу против кого-то — с тех пор, как студентом-первокурсником он набрел на популярную статью об «умственной гигиене».
Но Бэби возмутила его своим хладнокровным нахальством богачки, и ему нелегко было это возмущение сдерживать.
Сотни и сотни лет пройдут, должно быть, прежде чем подобные амазонки научатся — не на словах только — понимать, что лишь в своей гордости человек уязвим по-настоящему; но уж если это затронуть в нем, он становится похож на Шалтай-Болтая.
Профессия Дика Дайвера научила его бережно обращаться с людьми.
И тем не менее:
— Слишком все стали обходительны в наши дни, — сказал он, когда сани, плавно скользя, уже несли их к Гстааду.
— Что ж, это очень хорошо, — отозвалась Бэби.
— Нет, не очень хорошо, — возразил он, обращаясь к безликой связке мехов.
— Ведь что подразумевается под чрезмерной обходительностью — все люди, мол, до того чувствительные создания, что без перчаток к ним и притрагиваться нельзя.
А как же тогда с уважением к человеку? Непростое дело обозвать кого-то лгуном или трусом, но если всю жизнь щадить людские чувства и потворствовать людскому тщеславию, то в конце концов можно потерять всякое понятие о том, что в человеке действительно заслуживает уважения.
— Мне кажется, американцы очень большое значение придают манерам, — заметил пожилой англичанин.
— Очень, — подтвердил Дик.
— У моего отца, например, манеры были наследственные — от тех времен, когда люди сначала стреляли, а потом приносили извинения.
Человек при оружии, — впрочем, вы, европейцы, еще в начале восемнадцатого столетия перестали носить оружие в мирное время…
— В буквальном смысле, пожалуй…
— В буквальном смысле.
И во всех прочих.
— У вас всегда были прекрасные манеры, Дик, — примирительно сказала Бэби.
Женщины, похожие на зверушек в своих меховых одеяниях, с тревогой поглядывали на Дика.