Самая интересная его больная помещалась в главном корпусе.
Это была тридцатилетняя американка, поступившая в клинику полгода назад; она была художницей и долгое время жила в Париже.
В ее истории оставалось много неясного.
Какой-то родственник, приехав в Париж, увидел, что она, как говорится, не в себе, и после бесплодных попыток лечения в одной из маленьких загородных больничек, где в основном лечили туристов от запоя и страсти к наркотикам, ему удалось привезти ее в Швейцарию.
Тогда это была на редкость хорошенькая женщина, но за шесть месяцев она превратилась в сплошную болячку.
Все анализы крови давали отрицательный результат, и в конце концов был установлен довольно неопределенный диагноз: нервная экзема.
Последние два месяца она уже не поднималась с постели, вся покрытая струпьями, точно закованная в железо.
Но мысль ее работала четко, даже с блеском, в круге, очерченном привычными галлюцинациями.
Она считалась личной пациенткой Дика.
В период острого возбуждения никто другой из врачей не мог с нею сладить.
Как-то раз, после того как ее много ночей изводила бессонница, Францу удалось гипнозом усыпить ее на несколько часов, но это было только один-единственный раз.
Дик не очень верил в гипноз и редко им пользовался, зная, что далеко не всегда может привести себя в нужное состояние — однажды он пробовал гипнотизировать Николь, но она только презрительно высмеяла его.
Когда он вошел в комнату номер двадцать, лежавшая на кровати женщина его не увидела — глаза ее так запухли, что уже не открывались.
Она заговорила глубоким, звучным, волнующим голосом:
— Когда же это кончится?
Может быть, никогда?
— Потерпите еще немного.
Доктор Ладислау сказал мне, что уже довольно большие участки кожи очистились.
— Если бы я хоть знала, за что мне такая кара, я бы тогда смирилась.
— Не стоит вдаваться в мистику — мы считаем, что это просто нервное заболевание особого вида.
Оно связано с тем же механизмом, который заставляет человека краснеть. Вы легко краснели в юности?
Ее лицо было обращено к потолку.
— Мне не за что было краснеть с тех пор, как у меня прорезались зубы мудрости.
— Неужели вы не совершали никаких ошибок, никаких мелких прегрешений?
— Мне себя не в чем упрекнуть.
— Завидую вам.
Она с минуту подумала, прежде чем продолжать; повязка на лице придавала ее голосу странную гулкость, точно он шел откуда-то из-под земли.
— Я разделяю общую участь женщин моего времени, которые вздумали вступить в битву с мужчинами.
— И к вашему изумлению, это оказалась битва как битва, — ответил он, принимая ее терминологию.
— Битва как битва.
— Она силилась вникнуть в эту мысль.
— Или ты побеждаешь пирровой победой, или выходишь побитый и искалеченный — призрачный отзвук в разрушенных стенах.
— Вы не побиты и не искалечены, — сказал он.
— Уж не думаете ли вы, что на самом деле побывали в битве?
— Взгляните на меня! — крикнула она с яростью.
— Да, вы страдаете, но мало ли женщин страдало, вовсе не пытаясь вообразить себя мужчиной!
— Дик почувствовал, что спорит, а этого делать не следовало, и он поспешил переменить тон:
— Во всяком случае, не нужно отдельную неудачу воспринимать как полное поражение.
— Красивая фраза, — горько усмехнулась она, и от этих слов, прорвавшихся сквозь коросту боли, Дику сделалось совестно.
— Нам бы очень хотелось доискаться до истинных причин, которые привели вас сюда, — начал он, но она перебила:
— Мое пребывание здесь символично, а что оно символизирует, я думала, вы поймете.
— Вы больны, — машинально ответил он.
— Тогда что же это такое, на грани чего я была?
— Еще более тяжкая болезнь.
— И только?
— И только.
— Ему противно было лгать, но здесь, в эту минуту, только ложь могла уплотнить и сжать до ощутимых пределов необъятность вопроса, бередившего ей мозг.
— За гранью, о которой вы говорите, лишь хаос и сумятица.
Не буду читать вам лекций — мы слишком хорошо знаем, как вы измучены физическими страданиями.
Но только через решение повседневных задач, какими бы мелкими и неинтересными они ни казались, можно добиться того, что все станет для вас на свое место.