Может, вы это просто для отвода глаз.
В самом деле, приходит человек, никто его знать не знает, а он с ходу начинает плести небылицы о тетках.
А вдруг вы какой-нибудь злоумышленник!
Томми еще посмеялся, потом сказал добродушно, однако решительно:
— Ладно, хватит, Карли.
Садитесь, Дик, и рассказывайте.
Как вы, как Николь?
Никто из этих людей не был ему нужен, никто не внушал особой симпатии — он просто отдыхал здесь, готовясь к новым сражениям; так опытный спортсмен экономит силы перед решающей схваткой, лишь по необходимости отражая удары, тогда как другие, помельче, даже в момент передышки не умеют освободиться от изматывающего нервного напряжения.
Хэннан, все еще не угомонившийся, пересел за стоявшее рядом пианино и стал брать рассеянные аккорды, время от времени свирепо оглядываясь на Дика и гудя:
«Ваши тетки!», потом спел по нисходящей гамме:
«А я и не говорил „тетки“ — я сказал — „щетки“.
— Ну рассказывайте же, — повторил Томми.
— Что-то вы… — он не сразу подыскал слово, -…посолиднели, что ли; не такой денди, как были.
Дику в этом замечании почудился злопыхательный намек, будто его жизненная энергия идет на убыль; и в ответ он уже собрался съязвить по поводу костюмов Томми и князя Челищева; костюмы были столь причудливого покроя и расцветки, что делали их похожими на парочку хлыщей из тех, что прогуливаются на Бийл-стрит воскресным утром. Но князь опередил его.
— Я вижу, вы разглядываете наши костюмы, — сказал он.
— Мы, знаете ли, только что из России.
— А костюмы нам шил в Польше придворный портной, — подхватил Томми.
— Да, да, я не шучу — личный портной Пилсудского.
— Вы что, были в туристской поездке? — спросил Дик.
Оба расхохотались, и князь довольно бесцеремонно хлопнул Томми но плечу.
— Вот именно — в туристской поездке.
В продолжительной туристской поездке.
Проехали по всем Россиям.
И не как-нибудь, а с помпой.
Дик ждал объяснения.
Оно было дано мистером Маккиббеном — в двух словах:
— Они бежали.
— Так вы сидели там в тюрьме?
— Я сидел, — сказал князь Челищев, уставясь на Дика пустыми желтыми глазами.
— Верней, не сидел, а скрывался.
— Наверно, нелегко вам было выбраться за границу?
— Да, трудности были.
Пришлось застрелить трех красноармейцев-пограничников.
Двух застрелил Томми… — Он показал два пальца — манера французов. — Одного я.
— Вот это для меня как-то непонятно, — сказал мистер Маккиббен.
— Почему, собственно, они не хотели вас выпустить?
Хэннан повернулся на табуретке спиной к пианино и сказал, подмигивая остальным:
— Мак думает, марксисты — это те, кто учился в школе святого Марка.
Последовал рассказ, выдержанный в лучших традициях жанра: старый аристократ девять лет живет под чужим именем у своего бывшего лакея и работает в государственной пекарне; восемнадцатилетняя дочка в Париже знакомится с Томми Барбаном… Дик слушал и думал про себя, что три молодые жизни — непомерно большая цена за этот мумифицированный пережиток прошлого.
Зашел разговор о том, страшно ли было Челищеву и Томми.
— В холодные дни — да, — сказал Томми.
— Холод всегда нагоняет на меня страх.
Мне и на войне было страшно в холодные дни.
Маккиббен встал.
— Мне пора.
Я завтра с утра на машине уезжаю в Инсбрук с женой, детьми и — и гувернанткой.
— Я тоже еду в Инсбрук завтра, — сказал Дик.
— Да ну? — воскликнул Маккиббен.
— Знаете что, едемте с нами.
У меня большой «паккард», а нас совсем немного — жена, дети, я сам и — и гувернантка.