5
Розмэри поехала в Монте-Карло в дурном настроении — насколько это вообще было для нее возможно.
Крутой и неровный подъем привел ее к Ла-Тюрби, старой Гомоновской студии, теперь перестраивавшейся заново; и пока она, послав Эрлу Брэди свою карточку, дожидалась у решетчатых ворот, ей почудилось, что она в Голливуде.
За воротами громоздился пестрый хлам, оставшийся от какой-то уже снятой картины, — кусок улицы индийского селения, большой кит из папье-маше, чудовищная яблоня с яблоками, как баскетбольные мячи, которая здесь, впрочем, казалась просто экзотическим деревом вроде амаранта, мимозы, пробкового дуба или карликовой сосны.
Дальше стояли два павильона для съемок, похожие на большие сараи, и между ними кафе-закусочная; и везде были человеческие лица, густо накрашенные, изнуренные ожиданием и напрасной надеждой.
Минут через десять к воротам прибежал молодой человек с шевелюрой канареечного цвета.
— Прошу вас, мисс Хойт.
Мистер Брэди на съемочной площадке, но он вас сейчас же примет.
Извините, что вам пришлось ждать, — вы не поверите, до чего назойливы эти француженки, просто уже не знаешь, как от них обороняться…
Молодой человек — по-видимому, администратор студии — отворил незаметную дверь в глухой стене одного из павильонов, и Розмэри с неожиданной радостью узнавания шагнула за ним в полутьму.
По сторонам маячили смутные фигуры, обращали к ней пепельные лица, точно души в чистилище, потревоженные явлением смертного в их среде.
Слышались голоса, приглушенные до шепота, издалека доносилось воркующее тремоло фисгармонии.
Они обогнули выгородку, образованную фанерными щитами, и перед ними открылось залитое белым трескучим светом пространство, посреди которого лицом к лицу стояли двое — американская актриса и французский актер в сорочке с крахмальной грудью, воротничком и манжетами ярко-розового цвета.
Они смотрели друг на друга остекленевшими глазами, и казалось, что они стоят так уже несколько часов; но время шло, и ничего не происходило, никто не шевелился.
Световая завеса померкла с противным шипеньем, потом разгорелась снова; вдали жалобно застучали молотком в никуда не ведущую дверь; между верхних софитов высунулась голубая физиономия, прокричала что-то невнятное в черноту под крышей.
Потом прямо перед Розмэри чей-то голос нарушил царившую на площадке тишину:
— Ты не вздумай снимать чулки, детка, изорвешь хоть дюжину пар, тоже не беда.
Это платье стоит пятнадцать фунтов.
Говоривший пятился назад, пока не натолкнулся на Розмэри, и тогда администратор сказал:
— Эрл — мисс Хойт.
Они никогда не встречались раньше.
Брэди был кипуч и стремителен.
Пожимая ей руку, он окинул ее всю быстрым взглядом — знакомая игра, которая сразу ввела Розмэри в привычную атмосферу, и при этом, как всегда, вызвала чувство превосходства над партнером.
Если ее особа — ценность, почему не извлечь преимущества из того факта, что эта ценность принадлежит ей?
— Я ждал вас со дня на день, — сказал Брэди; в его голосе, чуть излишне победительном для житейского разговора, слышался легкий призвук лондонского простонародного акцента.
— Довольны путешествием?
— Да, но хочется уже домой.
— Нет-нет-нет, — запротестовал он.
— Не торопитесь — нам с вами нужно поговорить.
Я видел вашу «Папину дочку»; должен сказать, это — первый класс.
Я смотрел ее в Париже и сразу же телеграфировал, чтобы узнать, ангажированы вы уже или нет.
— Простите, я только вчера…
— Черт возьми, какая картина!
Чувствуя, что улыбнуться, словно соглашаясь, было бы глупо, Розмэри нахмурила брови.
— Не слишком приятная участь — остаться навсегда героиней одной картины.
— Конечно, конечно, вы правы.
Какие же у вас планы?
— Мама считала, что мне нужно отдохнуть.
А по возвращении мы или возобновим контракт с «Феймос плейерс», или подпишем новый с «Ферст нэшнл».
— Кто это «мы»?
— Моя мать.
Она ведет все мои дела.
Без нее я бы не справилась.
Снова он оглядел ее с головы до ног, и что-то вдруг распахнулось в Розмэри навстречу этому взгляду.
Не влечение, нет, ничего похожего на восторженное чувство, так властно захватившее ее утром на пляже.
Просто электрический разряд.
Этот человек желал ее, и девичья скованность воображения не помешала ей представить себе, что она могла бы уступить.
Но через полчаса уже забыла бы о нем — как забывают о том, кого целуют перед кинокамерой.
— Вы где остановились? — спросил Брэди.
— Ах да, у Госса.