Думалось поначалу туго.
Она была молода и очаровательна, но то же самое можно было сказать о Топси.
Вероятно, за эти четыре года у нее были любовники, и, вероятно, она любила их.
Никогда ведь не можешь сказать с уверенностью, какое место занимаешь в чужой жизни.
Но понемногу из всей этой невнятицы выкристаллизовалось одно — его собственное чувство. Ничто так не подстегивает в отношениях, как желание сохранить их вопреки известным уже преградам.
Прошлое медленно оживало перед Диком, и ему захотелось, чтобы бесценная готовность Розмэри отдавать себя существовала только для него и только замкнутая в его воспоминаниях.
Он старался отобрать в себе то, чем мог оказаться для нее привлекательным, — теперь такого было меньше, чем четыре года назад.
Восемнадцать смотрят на тридцать четыре сквозь туманную дымку юности; но двадцать два с беспощадной четкостью видят все, что относится к тридцати восьми.
К тому же в пору их встречи на Ривьере Дик находился в зените своей внутренней жизни; за это время его душевный накал успел ослабеть.
Когда пришел коридорный с костюмом, Дик облачился в белую сорочку, повязал черный галстук и заколол его булавкой с крупной жемчужиной; через другую такую жемчужину был пропущен шнурок от пенсне.
После сна лицо его снова приняло кирпично-смуглый оттенок, приобретенный за годы жизни на Ривьере. Чтобы размяться, он сделал стойку на руках — при этом из кармана выпала авторучка и посыпалась мелочь.
В три часа он позвонил Розмэри и был приглашен подняться к ней в номер.
Чувствуя легкую дурноту после своих акробатических упражнений, он зашел по дороге в бар, выпить джину с тоником.
— Привет, доктор Дайвер!
Только потому, что в отеле жила Розмэри, Дик сразу узнал Коллиса Клэя.
У него был тот же благополучно-самоуверенный вид, те же толстые щеки.
— Вы знаете, что Розмэри здесь? — спросил он.
— Да, мы случайно встретились утром.
— Я во Флоренции, услыхал, что она сюда приезжает, вот и прикатил сам на прошлой неделе.
Ее теперь не узнать — за мамину юбку больше не держится.
— Он тут же поправился:
— Ну, то есть, в общем, была пай-девочка, а стала женщина как женщина, — ну, вы понимаете, что я хочу сказать.
Ох, и вьет же она веревки из здешних итальяшек!
Сами увидите.
— Вы что, учитесь во Флоренции?
— Я?
Ну да. Я там изучаю архитектуру.
В воскресенье еду обратно — задержался, чтобы побывать на скачках.
Он непременно хотел приписать выпитое Диком к личному счету, который был открыт ему в баре, и Дику немалых усилий стоило помешать этому.
20
Выйдя из лифта, Дик долго шел по разветвленному коридору и наконец свернул на знакомый голос, доносившийся из полуотворенной двери.
Розмэри встретила его в черной пижаме; посреди комнаты стоял столик на колесах — она пила кофе.
— Вы все такая же красивая, — сказал Дик.
— Даже еще немножко похорошели.
— Кофе хотите, юноша? — спросила она.
— Мне стыдно, что вы меня поутру видели таким страшилищем.
— У вас был усталый вид, но вы уже отдохнули?
Хотите кофе?
— Нет, спасибо.
— Сейчас вы совсем прежний, а утром я даже напугалась.
Мама собирается сюда в будущем месяце, если мы до тех пор не сорвемся с места.
Она меня все спрашивает, не встречала ли я вас, — можно подумать, что вы живете на соседней улице.
Вы всегда нравились моей маме — она считала, что знакомство с вами мне на пользу.
— Рад слышать, что она меня еще помнит.
— Конечно, помнит, — заверила его Розмэри.
— Очень даже помнит.
— Я вас несколько раз видел на экране, — сказал Дик.
— Один раз сумел даже устроить себе индивидуальный просмотр «Папиной дочки».
— В этой новой картине у меня хорошая роль — если только ее не порежут при монтаже.
Она пошла к телефону, по дороге коснувшись плеча Дика.