Позвонила, чтобы убрали столик, потом удобно устроилась в глубоком кресле.
— Я была совсем девчонкой, когда мы познакомились, Дик.
Теперь я уже взрослая.
— Вы должны мне все рассказать о себе.
— Как поживает Николь — и Ланье, и Топси?
— Спасибо, хорошо.
Все вас часто вспоминают…
Зазвонил телефон.
Пока она разговаривала, Дик полистал лежавшие на тумбочке книги — два романа, один Эдны Фербер, другой Элберта Маккиско.
Явился официант и увез столик; без него Розмэри в своей черной пижаме выглядела как-то сиротливо.
— У меня гость… Нет, не очень.
А потом должна ехать на примерку костюма, и это надолго… Боюсь, что не выйдет…
Она улыбнулась Дику так, будто теперь, когда столика в комнате не было, почувствовала себя свободнее, — будто им удалось наконец вырваться из земных передряг и уединиться в раю…
— Ну, вот… — сказала она.
— Знаете, чем я была занята последний час? Готовилась к встрече с вами.
Но тут ее опять отвлек телефон.
Дик встал, чтобы переложить свою шляпу с постели на подставку для чемоданов. Заметив его движение, Розмэри испуганно прикрыла рукой трубку.
— Вы хотите уйти?
— Нет.
Когда она повесила трубку на рычаг, он сказал, чтобы как-то скрепить расползающееся время:
— Я теперь плохо выношу разговоры, которые мне ничего не дают.
— Я тоже, — отозвалась Розмэри.
— Вот сейчас звонил господин, который был когда-то знаком с моей двоюродной сестрой.
Вы подумайте — звонить по такому поводу!
Зов любви — как еще можно было это истолковать?
Не случайно же она заслонялась от него какими-то пустяками.
Он заговорил, посылая ей свои слова, точно письма, чтобы у него оставалось время, пока они дойдут до нее:
— Быть здесь, так близко от вас, и не поцеловать вас — это очень трудно.
Они поцеловались, стоя посреди комнаты.
Поцелуй был долгий, страстный; потом она еще на миг прижалась к нему и вернулась в свое кресло.
Было хорошо и уютно, но так не могло продолжаться без конца.
Либо вперед, либо назад. Когда снова раздался телефонный звонок, Дик пошел в альков, где стояла кровать, лег и раскрыл роман Элберта Маккиско.
Минуту спустя Розмэри отошла от телефона и присела на край кровати.
— У вас удивительно длинные ресницы, — сказала она.
— Наш микрофон установлен в зале, где сейчас происходит студенческий бал.
Среди гостей — мисс Розмэри Хойт, известная любительница длинных ресниц…
Она зажала ему рот поцелуем. Он притянул ее и заставил лечь рядом, и они целовались до тех пор, пока у обоих не захватило дух.
Ее дыхание было легким и свежим, как у ребенка, а губы чуть потрескались, но в углах оставались мягкими.
Когда ничто уже не существовало, только путаница тел и одежд, и сила его рук в борьбе, и нежность ее груди, она шепнула:
«Нет, сейчас нельзя. Я не могу сегодня».
Он послушно загнал свою страсть в уголок сознания; потом, приподняв ее хрупкое тело так, что она словно бы парила над ним в воздухе, он сказал почти беспечным голосом:
— Ну, не так уж это важно, детка.
Оттого что он смотрел на нее снизу вверх, у нее сделалось совсем другое лицо, будто раз навсегда озаренное луной.
— Было бы романтически оправдано, если б это случилось именно с вами, — сказала она.
Вывернувшись из его рук, она подошла к зеркалу и стала взбивать растрепавшиеся волосы.
Потом придвинула себе стул к кровати и погладила Дика по щеке.
— Скажите мне правду о себе, — попросил он.
— Я вам никогда не говорила неправды.
— Допустим — но есть логика вещей.
Оба рассмеялись; но он продолжал свое: