Я бы не продал мою лошадь и за сто гиней.
Вы любите, мисс Морланд, открытые экипажи?
— Да, конечно. Но я не припомню случая, чтобы я в них каталась. Хотя они мне очень нравятся.
— Отлично. Я буду катать вас в моем кабриолете каждое утро.
— Благодарю вас, — немного смутившись, ответила Кэтрин, не уверенная — прилично ли ей принять это приглашение.
— Завтра мы с вами едем на Лэнсдаун-Хилл.
— Благодарю вас. Но разве ваша лошадь не нуждается в отдыхе?
— В отдыхе?!
Это после того, как она пробежала сегодня каких-нибудь двадцать три мили? Вздор! Нет ничего вреднее для лошадей, чем отдых. От него они мрут быстрее всего.
Нет, нет, пока я здесь, она у меня каждый день будет тренироваться не меньше чем по четыре часа.
— Правда? — очень серьезно спросила Кэтрин.
— Но ведь это же выйдет по сорок миль в день!
— Сорок, пятьдесят — какая разница?
Значит, завтра — на Лэнсдаун-Хилл. Помните, я в вашем распоряжении!
— Как это будет чудесно! — обернувшись, сказала Изабелла.
— Кэтрин, дорогая, я почти вам завидую. Но, Джон, я боюсь, третий седок у тебя может не поместиться.
— Третий?
Как бы не так! Я прибыл в Бат не для того, чтобы катать здесь своих сестриц. Не правда ли — милое развлечение?
О тебе, надеюсь, позаботится Морланд.
Это вызвало обмен любезностями между шедшими впереди, но Кэтрин не расслышала подробностей и чем он закончился.
Рассуждения ее спутника, исчерпав оживлявшую их тему, ограничивались теперь только краткими благоприятными или неодобрительными отзывами о внешности встречавшихся им по пути женщин. Со скромностью и почтительностью подобающими юной девице, которая не осмеливается иметь собственное мнение, отличное от мнения самоуверенного кавалера, особенно в отношении женской красоты, Кэтрин слушала и соглашалась сколько могла, пока не решилась переменить тему разговора, задав вопрос, давно вертевшийся у нее на языке:
— Мистер Торп, вы читали «Удольфо»?
— «Удольфо»?
Бог мой, увольте. Я не читаю романов. У меня достаточно других дел.
Осекшаяся и сконфуженная Кэтрин хотела уже было принести извинения за неуместный вопрос. Но не успела она открыть рта, как он добавил:
— Романы полны вздора и чепухи. После «Тома Джонса» не было ни одного сколько-нибудь приличного — разве что «Монах». Я его недавно прочел. Все остальные — полнейшая чушь.
— Мне кажется, «Удольфо», если бы вы его прочитали, вам бы понравился. Он написан так увлекательно.
— Увольте, ей-богу.
Уж кабы я согласился прочесть роман, то разве из сочиненных миссис Радклиф. Они хоть читаются с интересом, и в них есть какой-то смысл.
— Но ведь «Удольфо» сочинила миссис Радклиф, — нерешительно заметила Кэтрин, опасаясь его обидеть.
— Ничего подобного! Гм, разве?
Ах да, ну конечно. Я имел в виду другую дурацкую книгу написанную той женщиной, из-за которой было столько разговоров и которая вышла замуж за французского эмигранта.
— Может быть, вы говорите о «Камилле»?
— Вот-вот, она самая.
Какая чепуха — старик качается на качелях! Я как-то взял полистать первый том, да сразу смекнул, что его и читать не стоит. Впрочем, я догадался, что это за ерунда, еще раньше, когда узнал про ее замужество. Сразу сообразил, что в эту книгу нечего и заглядывать.
— Я ее никогда не читала.
— Немного потеряли, поверьте. Самая дурацкая книга, какую можно себе представить. В ней ничего и нет, кроме старичка, который качается на качелях да еще зубрит латынь. Клянусь честью!
Эти критические высказывания, справедливость коих, к сожалению, не могла быть оценена Кэтрин, он произнес, подходя к дому, в котором остановилась миссис Торп и где чувства проницательного и нелицеприятного критика «Камиллы» были вытеснены чувствами встретившегося с матерью преданного и нежного сына. Миссис Торп узнала их еще издали, глядя из окна.
— А, мама, как поживаете? — сказал он тряхнув ей руку.
— Где это вы подцепили такую диковинную шляпу?
Вы в ней похожи на старую ведьму.
Мы с Морландом решили провести с вами несколько дней. Придется вам подыскать неподалеку приличное жилье с двумя постелями.
Такое обращение, по-видимому, вполне отвечало чаяниям ее нежного материнского сердца, ибо миссис Торп встретила сына самым восторженным образом.
Двум младшим сестрам он выразил равную родственную привязанность, спросив у них, как они поживают, и объявив им, что обе они уродины.
Все это Кэтрин не слишком понравилось. Но мистер Торп был другом Джеймса и братом Изабеллы! И на ее суждение о нем повлияли к тому же слова Изабеллы, сказавшей ей, когда они наконец отправились вдвоем посмотреть на новую шляпку, что Джон находит ее самой прелестной девушкой в мире, а также приглашение танцевать с ним на предстоявшем в тот день балу, сделанное Джоном при расставании.
Будь она более опытной и более тщеславной, эти комплименты, возможно, не возымели бы своего действия. Но при сочетании юности и неуверенности в себе требуется незаурядная сила ума, чтобы не поддаться такому отзыву о собственной внешности и такому заблаговременному приглашению к танцу. Следствием всего этого было то, что, когда брат и сестра Морланды, проведя час у Торпов, вышли из дома, чтобы идти вместе к Алленам, и Джеймс, затворив за собой дверь, спросил:
«Ну, Кэтрин, понравился тебе мой друг Торп?» — она, вместо того чтобы ответить честно, как она бы это сделала, не подействуй на нее лесть и дружеские чувства:
«Решительно не понравился!» — без запинки произнесла:
«Очень понравился, с ним так приятно провести время!»
— Он и впрямь самый славный парень на свете. Немного говорлив, но вам, барышням, это, должно быть, даже по вкусу. А нравятся тебе его родные?