Это зависит от переплета.
— Генри, — сказала мисс Тилни, — ты позволяешь себе слишком много!
Мисс Морланд, он обращается с вами совершенно так же, как со своей сестрой.
Ему всегда хочется поймать меня на том, что я как-то неточно выразилась. А теперь он пробует и с вами затеять ту же игру.
Он недоволен вашим употреблением слова «прелестнейшая», и вам лучше побыстрее его заменить, так как в противном случае он будет всю дорогу пилить нас Джонсоном и Блэром.
— Я уверена, — воскликнула Кэтрин, — что у меня и в мыслях не было ничего плохого. Но это в самом деле прелестная книга — почему же мне так ее не назвать?
— Совершенно верно, — сказал Генри. — И сегодня прелестная погода. И мы совершаем прелестную прогулку. И вы обе — самые прелестные молодые леди.
Какой же это поистине прелестный мир!
Слово подходит ко всему.
Быть может, первоначально его использовали, толь. ко чтобы выразить красоту, изящество, утонченность, — говорили о прелестных платьях чувствах или вкусах.
Но теперь одним этим словом можно охарактеризовать любое качество в любом предмете.
— В то время как на самом деле, — воскликнула его сестра, — оно может относиться только к тебе, не характеризуя при этом ничего.
Ты и впрямь человек прелестный, да вот нрав у тебя известный!
Давайте, мисс Морланд предоставим ему размышлять о точности наших выражений, а сами будем восторгаться «Удольфо», пользуясь любыми словами, какие только придут нам в голову.
Это действительно интереснейшая книга.
Вы любите подобное чтение?
— Сказать по правде, я не очень люблю другое.
— Вот как?
— То есть я могу читать стихи, пьесы и тому подобное и неплохо отношусь к описаниям путешествий.
Но историей, настоящей солидной историей я никак не могу увлечься.
А вы можете?
— Да, я люблю историю.
— Я тоже хотела бы ее любить.
Я иногда читаю исторические книги по обязанности, но они меня только злят или усыпляют.
Споры королей и пап, с войнами или чумой на каждой странице! Мужчины — ничтожества, о женщинах вообще почти не говорится — все это невыносимо. И вместе с тем мне часто кажется, что это так скучно. Ведь большую часть того, что там написано, пришлось сочинить.
Речи, вложенные в уста героев, их мысли, планы — почти все это надо было придумать, а в других книгах я больше всего люблю выдумку.
— Вам кажется, — сказала мисс Тилни, — что историкам не слишком удаются взлеты фантазии?
Они щеголяют воображением, не возбуждая интереса у читателя?
Я люблю историю, и меня вполне удовлетворяет смесь истины с выдумкой.
Главные факты исторические авторы добывают из архивов — древних книг и летописей, которым, я надеюсь, можно настолько верить, насколько вообще можно верить сведениям о том, что происходит не у нас на глазах. А что касается названных вами маленьких украшений, то они и есть всего лишь украшения, и я воспринимаю их в качестве таковых.
Если речь хорошо написана, я читаю ее с удовольствием независимо от того, кем она сочинена, — возможно, даже с большим удовольствием благодаря тому, что вместо подлинных слов Карактакуса, Агриколы или Альфреда Великого передо мной — сочинение мистера Юма или мистера Робертсона.
— Так вы любите историю?
И мистер Аллен с моим отцом тоже любят. И два моих брата не питают к ней отвращения.
Столько примеров среди, маленького круга моих друзей — просто удивительно!
Такая пропорция позволяет мне не испытывать жалости к историческим писателям.
Если люди любят читать их книги то все в порядке. А не то — отдавать столько сил, чтобы исписывать огромные тома, в которые, как я думала, добровольно даже никто и не заглядывает, — работать только ради мучения маленьких мальчиков и девочек — такая судьба мне казалась слишком жестокой! И хотя мне известно, насколько это все правильно и нужно, я часто удивлялась самоотверженности людей, которые способны засесть за подобную работу.
— Что маленьких мальчиков и девочек следует мучить, — сказал Генри, — не станет отрицать ни один человек, хоть немного знакомый с жизнью в цивилизованном государства. Но говоря о наших выдающихся историках, должен заметить, что предположение, будто они не преследуют более высокой цели, могло бы их сильно оскорбить. Судя по их методу и стилю, мне думается, они вполне способны мучить читателей в гораздо более зрелом возрасте и с более развитым интеллектом.
Я употребляю глагол «мучить», пользуясь вашим собственным языком, вместо, глагола «учить», считая их отныне синонимами.
— Вам кажется нелепым, что я учение назвала мучением. Но если бы вы, подобно мне, привыкли наблюдать, как бедные маленькие дети сперва заучивают буквы, а потом учатся правописанию; если бы вы всю жизнь, подобно мне, видели, какими непонятливыми они бывают на протяжении целого утра и как устает наша бедная мать к его концу, то вы согласились бы, что «мучить» и «учить» в некоторых случаях можно считать одним и тем же.
— Вполне возможно.
Но историки не в ответе за трудность обучения грамоте. И даже вас самих, хотя вы, кажется, не слишком склонны к суровым и напряженным занятиям, быть может, удастся убедить, что неплохо пострадать два-три года, чтобы всю остальную жизнь иметь возможность читать.
Подумайте, если бы нас не учили чтению, миссис Радклиф писала бы зря — или, быть может, не писала бы совсем!
Кэтрин согласилась, и ее самый жаркий панегирик по поводу талантов упомянутой леди исчерпал тему.
Очень скоро Генри и Элинор принялись обсуждать другую, по поводу которой Кэтрин сказать было нечего.
Они стали обозревать местность, как это делают люди, занимающиеся живописью, и с жаром знатоков заспорили о том, в какой мере она подходит для пейзажа.
В этих вопросах Кэтрин не разбиралась.
У нее не было ни малейших представлений о рисовании и художественном вкусе. И она вслушивалась в их разговор с тщетным вниманием, ибо все, что они говорили, было ей почти целиком непонятно, а то малое, что ей удавалось в нем уловить, находилось в вопиющем противоречии со скудными сведениями в этой области, почерпнутыми ею из других источников.
Оказывалось, что красивый вид не следует отныне рисовать с вершины холма к что чистое синее небо невыгодно для дневного пейзажа.
Она до глубины души стыдилась своего невежества.
Неуместный стыд!