Хотя он говорил шепотом, она смогла уловить:
— Итак, вы всегда под надзором, личным или по поручению!
— Фи, какие глупости! — так же тихо ответила Изабелла.
— Что вы хотите сказать?
Насколько я могу судить, мое поведение достаточно независимо.
— Хотел бы я, чтобы независимым было ваше сердце.
Это бы меня больше устраивало.
— Сердце? Вот как!
Какое вам дело до сердец?
Среди мужчин нет ни одного, кто бы обладал сердцем!
— Если у нас нет сердец, у нас есть глаза. Они-то и заставляют нас страдать.
— Ах, глаза?
Я вам сочувствую. Очень жаль, что они видят во мне что-то столь неприятное.
Мне лучше сесть по-другому.
Ну как, — (повернувшись к нему спиной), — это вас устроит?
Надеюсь, ваши глаза теперь не страдают.
— Никогда не страдали так сильно. Краешек цветущей щеки все же виден — слишком много и в то же время слишком мало.
Кэтрин слышала все. Слушать это больше ей было невмоготу.
Она не понимала, как Изабелла все это терпит. Почувствовав ревность за брата, она встала, сказав, что должна подойти к миссис Аллен, и предложила подруге прогуляться.
Но Изабелла была к этому не склонна.
Она безумно устала, ей осточертело без толку фланировать по Галерее, и она боится, уйдя отсюда, пропустить сестер, которых ждет с минуты на минуту. Так что обожаемая Кэтрин должна ее извинить и спокойно присесть с ней рядом.
Но Кэтрин тоже могла быть упрямой. И когда вскоре к ним подошла миссис Аллен и спросила ее, не пора ли им отправляться домой, она покинула с ней Галерею, оставив Изабеллу в обществе капитана Тилни.
Уходила она с большой тревогой.
Капитан Тилни, казалось, был близок к тому, чтобы влюбиться в Изабеллу, а Изабелла бессознательно его поощряла. Разумеется, бессознательно, ибо ее привязанность к Джеймсу была столь же несомненной и признанной, как и их помолвка, Сомневаться в ее искренности и добрых намерениях едва ли было возможно. Тем не менее на протяжении всего их разговора она вела себя как-то странно.
Кэтрин было бы приятно, если бы Изабелла больше говорила в присущей ей манере и меньше вспоминала о деньгах. И не радовалась бы так явно появлению впитана Тилни.
Неужели она не замечает его восхищенных взглядов?
Кэтрин очень хотелось, намекнув ей об этом, предостеречь ее и тем самым предотвратить огорчения, которые излишняя игривость подруги могла причинить Джеймсу и капитану.
Как ни льстило ей отношение Джона Торпа, оно не искупало ветрености его сестры.
В одинаковой степени Кэтрин не верила и не желала, чтобы это отношение было серьезным. Она не могла забыть о его способности к преувеличениям. То, как он рассказал о сделанном им предложении и ее обнадеживающем ответе, доказывало, что его ошибки могли иногда быть вопиющими.
Тщеславие ее, в сущности, ничего не выиграло, — главное, что она извлекла из последней беседы, было удивление.
То, что ему на какое-то время вздумалось вообразить себя в нее влюбленным, удивляло ее живейшим образом.
Изабелла говорила о знаках внимания с его стороны. Сама Кэтрин их совершенно не замечала. Но Изабелла высказала также много другого, что, как надеялась ее подруга, сорвалось с ее уст случайно и никогда не будет повторено. Этими выводами Кэтрин рада была сейчас ограничиться, чтобы отдохнуть душой и успокоить свою тревогу.
Глава XIX
Прошло несколько дней. Не позволяя себе в чем-то подозревать Изабеллу, Кэтрин все же не могла за ней не наблюдать.
Результаты этого наблюдения были далеко не утешительны.
Изабелла как будто переродилась.
Правда, когда Кэтрин встречала ее в окружении ближайших друзей на Палтни-стрит или в Эдгарс-Билдингс изменение казалось настолько незначительным что, если бы этим все ограничивалось, о нем можно было бы и не думать.
Время от времени на Изабеллу находило какое-то томное безразличие или пресловутая рассеянность, которая ей прежде была несвойственна. Не будь ничего худшего, это придало бы ей лишь новое очарование и сделало ее еще интереснее.
Но когда Кэтрин видела ее среди публики принимающей ухаживания капитана Тилни с такой же готовностью, с какой они предлагались, и уделяющей ему почти столько же внимания и то же количество улыбок, какие доставались на долю Джеймса, то перемена становилась слишком явной, чтобы остаться незамеченной.
Что ее подруга, изменив свое поведение, имела в виду, чего она добивалась, было для Кэтрин загадкой.
Изабелла не могла не понимать, какую она причиняет ей боль. Но она проявляла какое-то нарочитое легкомыслие, которое у Кэтрин вызывало только осуждение.
Зато Джеймс от него страдал.
Кэтрин чувствовала, что он становится мрачным и беспокойным, И если женщина, одарившая ему свое сердце, была к его благополучию безразлична, для Кэтрин оно было дорого по-прежнему.
Она сильно тревожилась о бедном капитане Тилни.
Хотя он сам ей не нравился, его фамилия обеспечивала ему ее доброе отношение, и она с искренним сочувствием предвидела предстоявшее ему разочарование. Ибо его поведение было совершенно несовместимо с помолвкой Изабеллы. Несмотря на слова, подслушанные в Галерее, Кэтрин, по зрелому размышлению, не могла допустить, что он знает об этой помолвке.
Он мог считать Джеймса своим соперником, но роль, в какой он выступал на самом деле, объяснялась заблуждением, в которое его ввела Изабелла.
Она пыталась мягко напомнить Изабелле о ее обязанностях и дать ей почувствовать, какую боль она может причинить обоим молодым людям. Но неблагоприятные условия или недостаточная понятливость подруги все время препятствовали ее попыткам — когда же ей удавалось подруге на что-либо намекнуть, та ее не понимала.
В этой тревожной обстановке предполагаемый отъезд семейства Тилни сделался для Кэтрин единственным утешением. Через несколько дней им предстояло уехать в Глостершир, и исчезновение капитана Тилни должно было вернуть покой всем сердцам, кроме его собственного.
Однако капитан Тилни вовсе не собирался исчезать. Он не желал ехать вместе со всеми в Нортенгер — он оставался в Бате.
Когда Кэтрин узнала об этом, она сразу приняла решение.