Видневшийся ей краешек сундука служил как бы вещественным доказательством ее вины.
Беспочвенность ее недавних догадок была теперь совершенно очевидной.
Предположить, что в такой обжитой, современной комнате могли сохраниться никем не замеченные бумаги, написанные Бог весть сколько поколений тому назад?!
Или что ей довелось первой отпереть шкаф, ключ от которого находился у всех на виду?!
Как ей могла прийти в голову такая нелепость?
Не дай Бог, чтобы о ее глупости проведал когда-нибудь Генри!
Правда, в некоторой мере он был сам виноват в случившемся — если бы шкаф не напомнил ей так сильно его рассказ об ожидающих ее приключениях, он бы не вызвал у нее любопытства.
Ее успокаивало только это.
Стремясь поскорее отделаться от ненавистных доказательств своей глупости — дурацких разбросанных по кровати листков бумаги, — она вскочила с постели свернула листки в такой же, как раньше, сверток и сунула его на прежнее место в шкаф, горя желанием, чтобы никакие неблагоприятные обстоятельства не заставили его снова перед ней появиться, вызвав у нее презрение к собственной персоне.
Почему замки раньше отперлись с таким трудом, оставалось, однако, загадкой — сейчас она справилась с ними беспрепятственно.
В этом все же заключалось нечто таинственное — она допустила на минуту столь лестное для себя предположение. Однако мысль о том, что шкаф вообще не был заперт и что она сначала сама его заперла, пришла ей в голову достаточно быстро и еще раз вызвала краску на ее лице.
Она поспешила покинуть спальню, в которой собственные ее поступки вызывали у нее такие неприятные переживания, и направилась прямо в комнату для завтрака, показанную ей мисс Тилни еще с вечера.
Там находился один Генри. Выразив надежду, что ее не потревожила ночная буря, и лукаво намекнув при этом на особенность приютившего их крова, он немало смутил Кэтрин своим приветствием.
Ей ни в коем случае не хотелось бы, чтобы он догадался о ее слабости. И все же, не способная к прямому обману, она была вынуждена признать, что ветер какое-то время мешал ей уснуть.
— Но после бурной ночи наступило такое восхитительное утро! — добавила она, стремясь возможно скорее переменить тему разговора. — Буря и бессонница ничего не значат, если они миновали.
Что за прелестные гиацинты!
Я полюбила их только недавно.
— И как же вы к этому пришли?
Случайно или путем умозаключений?
— Этому научила меня ваша сестра — не понимаю сама, каким образом.
Миссис Аллен много лет старалась меня заставить их полюбить. Но у нее ничего не выходило — пока я их не увидела на Мильсом-стрит. Обычно я к цветам равнодушна.
— А теперь вы любите гиацинты?
Как это хорошо.
Вы приобрели новый источник радости, а человеку надо радоваться как можно больше.
Кстати, дамам вообще полезно любить цветы — это может лишний раз побудить их отправиться на прогулку.
И хотя гиацинт — растение комнатное, кто знает, если у вас родилась любовь к цветам, не распространится ли она и на розы?
— Но мне вовсе не нужно особого повода, чтобы выбраться на прогулку.
Возможность двигаться, дышать свежим воздухом — этого для меня достаточно. В хорошую погоду я провожу на воздухе больше половины времени, — мама говорит даже, что меня трудно загнать домой.
— Я рад все же, что вы полюбили гиацинты Хорошо уже, что вы научились что-то любить Способность молодой леди воспринимать уроки — дар Божий.
А как вам понравились воспитательные приемы моей сестры?
Кэтрин избежала смущения при ответе на этот вопрос благодаря появлению генерала. Сдобренное улыбками приветствие хозяина дома свидетельствовало о его хорошем настроении. Однако его легкий намек на то, что она, как и он, предпочитает рано вставать, не очень способствовал ее душевному спокойствию.
Когда все сели за стол, она не могла не обратить внимание на красоту сервиза для завтрака. К счастью, сервиз был куплен генералом.
Довольный тем, что она одобрила его выбор, генерал признал сервиз простым и милым, выразив мнение, что отечественную промышленность следует поощрять и что, как он полагает, чай, поданный в стаффордской глине, на его невзыскательный вкус, ничуть не хуже чая, поданного в глине из Севра или Дрездена.
Сервиз, правда, немного устарел — ему уже не меньше двух лет.
С тех пор производство ушло вперед. Когда он в последний раз был в столице, он видел несколько прелестных образчиков. И не будь он начисто лишен тщеславия этого рода, он бы соблазнился и заказал себе новый.
Однако, как он надеется, в недалеком будущем ему представится случай приобрести еще один сервиз — хоть и не для себя самого.
Из всех сидевших за столом единственным человеком, который его не понял, была Кэтрин.
Вскоре после завтрака Генри попрощался и уехал в Вудстон, где его на два-три дня должны были задержать дела.
Все собрались в холле, чтобы посмотреть, как он садится на лошадь, и, вернувшись в комнату для завтрака, Кэтрин подошла к окну, надеясь взглянуть на него еще раз.
— Немалое испытание для твердости Генри, — заметил генерал, обращаясь к дочери.
— Вудстон покажется ему сегодня довольно мрачным.
— Это красивое место? — спросила Кэтрин.
— Как ты полагаешь, Элинор?
Ну-ка, поделись своим мнением. Говоря о природе, одна леди лучше представляет себе взгляды другой, — так же, как говоря о мужчинах.
На мой непредвзятый вкус у этого места есть свои преимущества.
Представьте себе дом с окнами на юго-восток, среди зеленых лужаек и с прекрасным, выходящим на ту же сторону садом. И вокруг всего этого — ограда, которую я выстроил для сына лет десять тому назад.
Это дом для семьи, мисс Морланд. И поскольку земли в этих местах принадлежат главным образом мне, можете поверить, я достаточно позаботился, чтобы он был таким, как требуется.
Если бы средства к существованию Генри давал лишь этот приход, мой сын и в этом случае был бы вполне обеспечен.
Кажется странным, не правда ли, что, имея лишь одного младшего сына, я счел необходимым дать ему профессию? Случаются минуты, когда все мы предпочли бы, чтобы его не обременяли никакие дела.
Но хотя мне, наверно, не удастся убедить в этом подобных вам молодых леди, ваш отец, я уверен, согласился бы со мной, что каждый молодой человек должен иметь какое-то занятие.