Но мне казалось, что вы собирались приехать лишь завтра.
— Когда я уезжал, я не рассчитывал вернуться раньше. Но три часа назад выяснилось, что меня больше ничто не задерживает.
Вы очень бледны.
Боюсь, я напугал вас, поднимаясь с такой стремительностью.
Вы, наверно, не знали, — вам не сказали, что эта лестница ведет к хозяйственным службам?
— Правда, не знала.
Кажется, погода для вашего возвращения выдалась очень удачной?
— Вы правы, вполне. Но неужели Элинор заставила вас осматривать все комнаты в одиночестве?
— Нет, что вы!
Мисс Тилни показала мне почти весь дом еще в субботу. Мы подошли уже было и к этим комнатам, но… — добавила она упавшим голосом, — с нами был ваш отец.
— И это вам помешало? — спросил Генри внимательно на нее посмотрев.
— Вы успели обойти здесь все комнаты?
— Нет, я лишь собиралась это сделать. Но, наверно, уже поздно.
Мне нужно идти переодеваться.
— Сейчас только четверть пятого, — сказал он, показывая свои часы. — Вы ведь сейчас не в Бате.
Здесь нет ни балов, ни театров.
В Нортенгере для переодевания хватит и получаса.
Она не посмела ему возразить, а потому позволила себя задержать, хотя боязнь дальнейших расспросов впервые за их знакомство вызвала в ней желание расстаться с ним возможно скорее.
Медленно идя рядом, он спросил:
— Вы получали после моего отъезда письма из Бата?
— Нет. Меня это очень удивляет.
Изабелла так усердно обещала сразу мне написать.
— Усердно!
Гм, усердное обещание!
Немного странно звучит.
Я слышал об усердном исполнении обещанного.
Но усердное обещание — усердие на словах?..
Однако не стоит в это углубляться — мне бы не хотелось вас огорчать.
Комната моей матери выглядит мило, не правда ли?
Просторная и с очень удобными гардеробными.
Мне она всегда кажется самой привлекательной в доме, и я понять не могу, почему Элинор не хочет в ней поселиться.
Наверное, это она обратила на нее ваше внимание.
— Нет.
— Вы пришли сюда просто так, сами?
Кэтрин не ответила.
После минутного молчания, в течение которого он пристально смотрел на нее, Генри добавил:
— Поскольку комната не является особой достопримечательностью сама по себе, вас, наверно, привел сюда интерес к моей матери. Элинор могла наговорить вам о ней немало хорошего — и вполне заслуженно.
Думаю, что другой такой женщины не было на свете.
Впрочем, такое внимание к высоким человеческим качествам — явление довольно редкое.
Непритязательные семейные добродетели малознакомого человека не часто способны вызвать душевный порыв, который толкнул бы на подобное посещение.
Должно быть, Элинор вам очень много о ней рассказывала?
— Да, конечно.
То есть не так уж много, но все, что я узнала, было необыкновенно интересно.
Как внезапно она скончалась! — Замявшись, Кэтрин уверенно добавила: — И при ней не было вас — никого из ее детей. Ваш отец, думается, был к ней не очень привязан?
— И вам, значит, пришло в голову, — сказал он, глядя ей прямо в лицо, — что о ней быть может, недостаточно позаботились, или что… — тут Кэтрин непроизвольно ему кивнула, — или что было допущено нечто более непростительное?
— Она впервые смотрела на него такими широко раскрытыми глазами.
— Болезнь матери, — продолжал Генри, — вспышка, закончившаяся смертью, — была внезапной хотя недуг, от которого она страдала — печеночные колики, — возник у нее давно.
На третий день приступа, то есть так скоро, как только было возможно, к ней привезли врача, весьма почтенного человека, к которому она всегда питала большое доверие.
Поскольку у него возникла тревога за ее жизнь, на следующий день привезли еще двух врачей, которые неотлучно находились при ней целые сутки.
Она скончалась на пятый день.