Они называли друг друга по именам, гуляли только под руку, закалывали друг другу шлейфы перед танцами и были неразлучны в любом обществе. И если дождливое утро лишало их других развлечений, они, невзирая на сырость и грязь, непременно встречались и, закрывшись в комнате, читали роман.
Да, да, роман, ибо я вовсе не собираюсь следовать неблагородному и неразумному обычаю, распространенному среди пишущих в этом жанре, — презрительно осуждать сочинения, ими же приумножаемые, — присоединяясь к злейшим врагам и хулителям этих сочинений и не разрешая их читать собственной героине, которая, случайно раскрыв роман, с неизменным отвращением перелистывает его бездарные страницы.
Увы!
Если героиня одного романа не может рассчитывать на покровительство героини другого, откуда же ей ждать сочувствия и защиты?
Я не могу относиться к этому с одобрением.
Предоставим обозревателям бранить на досуге эти плоды творческого воображения и отзываться о каждом новом романе избитыми фразами, заполнившими современную прессу.
Не будем предавать друг друга. Мы — члены ущемленного клана.
Несмотря на то, что наши творения принесли людям больше глубокой и подлинной радости, чем созданные любой другой литературной корпорацией в мире, ни один литературный жанр не подвергался таким нападкам.
Чванство, невежество и мода делают число наших врагов почти равным числу читателей.
Дарования девятисотого автора краткой истории Англии или составителя и издателя тома, содержащего несколько дюжин строк из Мильтона, Поупа и Прайора, статью из «Зрителя» и главу из Стерна, восхваляются тысячами перьев, меж тем как существует чуть ли не всеобщее стремление преуменьшить способности и опорочить труд романиста, принизив творения, в пользу которых говорят только талант, остроумие и вкус.
«Я не любитель романов!», «Я редко открываю романы!», «Не воображайте, что я часто читаю романы!», «Это слишком хорошо для романа!» — вот общая погудка.
«Что вы читаете, мисс?» —
«Ах, это всего лишь роман!» — отвечает молодая девица, откладывая книгу в сторону с подчеркнутым пренебрежением или мгновенно смутившись.
Это всего лишь «Цецилия», или «Камилла», или «Белинда», — или, коротко говоря, всего лишь произведение, в котором выражены сильнейшие стороны человеческого ума, в котором проникновеннейшее знание человеческой природы, удачнейшая зарисовка ее образцов и живейшие проявления веселости и остроумия преподнесены миру наиболее отточенным языком.
Но будь та же самая юная леди занята вместо романа томом «Зрителя», с какой гордостью она покажет вам книгу и назовет ее заглавие! А между тем весьма маловероятно, чтобы ее в самом деле заинтересовала какая-нибудь часть этого объемистого тома, содержание и стиль которого не могут не оттолкнуть девушку со вкусом, — настолько часто его статьи посвящены надуманным обстоятельствам, неестественным характерам и беседам на темы, давно Уже переставшие интересовать кого-нибудь из живущих на свете, к тому же изложенным на языке столь вульгарном, что едва ли он может оставить благоприятное впечатление о веке, который его переносил.
Глава VI
Беседа между двумя подругами, состоявшаяся в Галерее однажды утром на восьмой или девятый день их знакомства, приводится здесь, чтобы дать читателю представление о силе их взаимной привязанности, а также тонкости, глубине и своеобразии их мыслей и литературных вкусов, на которых эта привязанность основывалась.
Их встреча была заранее условлена, и так как Изабелла явилась в Галерею пятью минутами раньше своей подруги, первыми ее словами, естественно, были:
— Дорогая моя, что это вас так задержало?
Я жду вас целую вечность!
— Неужели я вас заставила ждать?
Извините меня. Мне казалось, я не опаздываю.
Только что пробил час.
Надеюсь, вы здесь недавно?
— Тысячу лет, не меньше.
Во всяком случае, уже битых полчаса.
Ну, а теперь давайте доставим себе маленькое удовольствие и посидим тихонько вон там, в глубине зала.
Мне надо поделиться с вами сотней разных вещей.
Прежде всего, я так боялась дождя, когда утром собиралась из дому! Казалось, он вот-вот хлынет, — это бы разбило мне сердце.
Вы знаете, проходя по Мильсом-стрит, я заметила на витрине самую миленькую шляпку, какую только можно себе представить, — вроде вашей, но не с зелеными лентам, а с пунцовыми. Мне смертельно захотелось ее купить!
Но, Кэтрин, дорогая, как прошло ваше утро?
Читали ли вы дальше «Удольфо»?
— Я принялась за него, как только открыла глаза. И уже добралась до черного покрывала.
— Что вы говорите?
Какая прелесть!
Но я ни в коем случае не скажу, что под ним спрятано.
Хоть вы, наверно, умираете от любопытства?
— Еще бы!
Что бы это могло оказаться?
Нет, нет, не говорите, ради Бога, ни слова!
Наверно, там спрятан скелет, — я убеждена, что это будет скелет Лорентины.
О, я в восторге от этой книги!
Я бы ее с удовольствием читала всю жизнь.
Уверяю вас, если бы не наша встреча, я бы ни за что на свете от нее не оторвалась.
— Милочка моя, я так вам признательна! Но когда вы кончите «Удольфо», мы с вами примемся за «Итальянца». И я уже приготовила для вас список еще десяти — двенадцати романов в том же роде.
— Правда?
Мне даже не верится.
Но что это за романы?
— Сейчас я их вам перечислю, все до одного — они у меня здесь, в записной книжке.
«Замок Вольфенбах», «Клермонт», «Таинственное предостережение», «Чародей Черного леса», «Полуночный колокол», «Рейнская сирота» и еще «Страшные тайны».