— Я заслужила это! "
Джулиан опять вмешался в защиту Мерси.
— Подождите, пока удостоверитесь, что для нее нет извинения, Орас, — сказал он спокойно, — отдайте ей справедливость, если вы не можете дать ничего более.
Я оставляю вас вдвоем.
Он пошел к двери столовой.
Слабость Ораса обнаружилась опять.
— Не оставляйте меня одного с ней! — вскричал он.
— Я не могу перенести этого бедствия…
Джулиан посмотрел на Мерси.
Лицо ее слабо зарумянилось.
Это мимолетное выражение облегчения подсказало ему, какую истинно дружескую услугу окажет он ей, если согласится остаться в этой комнате.
Он мог удалиться в углубление среднего окна библиотеки.
Если он займет это место, то они могут видеть или не видеть, что он тут, сообразно их желанию.
— Я останусь с вами, Орас, пока вы желаете этого.
Ответив таким образом, он остановился, проходя мимо Мерси к окну.
Его природная проницательность подсказала ему, что он еще может быть полезен Мерси.
Один намек его может показать ей самый короткий и легкий способ сделать признание.
Деликатно и лаконично сделал он ей намек.
— В первый раз, как встретился с вами, — сказал он, — я увидел, что в вашей жизни были неприятности.
Позвольте нам услышать, как начались эти неприятности.
Он удалился в свое уединенное местечко.
Первый раз после того рокового вечера, когда она и Грэс Розбери встретились во французской хижине, Мерси Мерик оглянулась на земное чистилище своей прошлой жизни и рассказала свою прошлую жизнь просто и правдиво в следующих словах.
Глава XXVII ПЕРВЫЕ ОПЫТЫ В ЖИЗНИ МАГДАЛИНЫ
— Мистер Джулиан Грэй просил меня рассказать вам и ему, мистер Голмкрофт, как начались мои неприятности.
Они начались прежде, чем я помню их.
Они начались с моим рождением.
Мать моя (так я слышала от нее) испортила свою будущность, когда была очень молодой девушкой, замужеством за одним из служащих ее отца — грумом, который ездил с ней верхом.
Она понесла обычное наказание за подобный поступок.
Вскоре она и муж ее разошлись с условием, что она пожертвует человеку, за которого вышла, все небольшое состояние, собственно ей принадлежавшее.
Получив свободу, мать моя должна была зарабатывать себе на пропитание.
Ее родные не хотели взять ее к себе.
Она поступила в труппу странствующих актеров.
Она зарабатывала таким образом едва-едва на насущный хлеб, когда мой отец случайно встретился с ней.
Он был знатен, гордился своим положением и был известен в тогдашнем обществе своими талантами и утонченным вкусом.
Красота моей матери пленила его.
Он взял ее из труппы актеров и окружил всевозможной роскошью, какую только могла пожелать женщина, в своем собственном доме.
Не знаю, сколько времени жили они вместе.
Я знаю только, что в то время, с которого я начинаю вспоминать, мой отец бросил ее.
Она возбудила его подозрение в неверности — подозрения, совершенно несправедливые, как она уверяла до самой смерти.
Я верила ей, потому что она была мне мать.
Но я не могу ожидать подтверждения того же от других — могу только повторить, что она говорила.
Отец мой оставил ее совершенно без средств.
Он никогда более не виделся с нею и не хотел приехать к ней, когда она посылала за ним перед своей кончиной.
Она снова находилась между странствующими актерами, когда я начинаю вспоминать о ней.
Это было для меня не совсем плохое время.
Я была любимицей и игрушкой бедных актеров.
Они учили меня петь и танцевать в том возрасте, когда другие дети начинают учиться читать.
Пяти лет я уже была актрисой и составила себе хорошую репутацию на провинциальных ярмарках.
Так рано, мистер Голмкрофт, я начала жизнь под чужим именем — самым хорошеньким именем, какое могли придумать для меня, «чтоб заманчивее было на афишах».
Трудно было нам в холодные времена года сводить концы с концами.