Вы дошли до совершенства в простоте.
Ах!
Я помню, когда у меня также были свои прихоти и фантазии и когда я казалась хороша во всяком платье точно так же, как вы.
Довольно об этом.
Я уже вам говорила, что думала и составляла планы о том, что вы должны делать.
Мы, право, не можем остаться здесь.
Сегодня холодно, завтра жарко — что это за климат!
А что касается общества, то чего же мы лишимся, если уедем?
Теперь общества не существует.
Щеголеватая толпа встречается теперь в домах, рвет друг другу платье, наступает друг другу на ноги.
Если вам особенно посчастливится, вы посидите на лестнице, поедите теплого мороженого, послушаете пустой разговор на каком-то особенном языке.
Вот современное общество.
Если б у нас была хорошая опера, стоило бы хоть для этого оставаться в Лондоне.
Взгляните на программу на этот сезон, лежащую на столе, очень заманчивую на бумаге и весьма посредственную на сцене.
Одни и те же оперы, одни и те же певцы. Каждый год одна и та же глупая публика — словом, самые скучные музыкальные вечера во всей Европе.
Нет, чем более я думаю об этом, тем яснее замечаю, что нам предстоит один умный выбор: мы должны ехать за границу.
Заставьте поработать вашу хорошенькую головку, выберите север или юг, восток или запад — для меня все равно.
Куда нам ехать?
При этом вопросе Мерси быстро взглянула на леди Джэнет.
Леди Джэнет еще быстрее взглянула на программу оперы.
Все те же печальные фальшивые предлоги, все та же бесполезная и жестокая отсрочка!
Не будучи в состоянии выносить положения, навязываемого ей, Мерси сунула руку в карман своего передника и вынула из него письмо леди Джэнет.
— Ваше сиятельство, простите меня, — начала она слабым, дрожащим голосом, — если я осмелюсь приступить к тягостному разговору.
Я едва смею сознаться. Несмотря на ее намерение говорить прямо, воспоминание о прошлой любви и прошлой доброте одержало верх. Дальше слова замерли на ее губах.
Она могла только протянуть письмо.
Леди Джэнет не хотела глядеть на письмо.
Леди Джэнет вдруг начала поправлять свои браслеты.
— Я знаю, в чем вы не хотите сознаться, глупое дитя! — воскликнула она.
— Вы не смеете сознаться в том, что вам надоел этот скучный дом.
Душа моя, я вполне разделяю ваше мнение — мне надоело мое собственное великолепие. Мне ужасно хочется пожить в уютной, маленькой комнатке, чтобы мне прислуживала одна служанка.
Я скажу вам, что мы сделаем.
Мы прежде всего поедем в Париж.
Мой добрый Миглиор, первейший из курьеров, один поедет с нами.
Он наймет для нас квартиру в одном из самых уединенных парижских кварталов.
Мы попробуем, Грэс, для перемены.
Мы будем вести, что называется, «цыганскую жизнь».
Я знаю множество писателей, живописцев и актеров в Париже — это самое веселое общество на свете, душа моя, пока не надоест.
Мы будем обедать в ресторане, ходить пешком в театр и разъезжать в дрянном наемном экипаже.
А когда это начнет становиться однообразным (уж это непременно будет), мы распустим крылышки и полетим в Италию обмануть зиму таким способом.
Вот план для вас.
Миглиор в Лондоне.
Я пошлю за ним сегодня вечером, и мы отправимся завтра.
Мерси сделала новое усилие.
— Я умоляю ваше сиятельство простить меня, — продолжала она, — я хочу сказать нечто серьезное.
Я боюсь…
— Понимаю.
Вы боитесь переезда через Английский канал и не хотите сознаться в этом.
Фи!
Переезд продолжается только два часа. Мы запремся в отдельную каюту.
Я пошлю тотчас — курьер может быть нанят.