Ее нежные серые глаза опять засияли, не отуманенные слезами.
Буря волнений пронеслась над ней. Грустное спокойствие появилось на ее лице, ангельская покорность слышалась в голосе.
Стараясь казаться спокойной, произнесла она свои последние слова.
— Женщина, которая жила моею жизнью, женщина, которая страдала, как я, может любить вас, как я вас люблю, но она не должна быть вашей женой.
Это место слишком высоко для нее.
Всякое другое место слишком низко для нее и для вас.
Она замолчала и, подойдя к колокольчику, подала сигнал к своему отъезду.
Сделав это, она медленно отступила назад и подошла к Джулиану.
Нежно приподняла она его голову и положила ее на сбою грудь, молча наклонилась и коснулась его лба своими губами… Вся благодарность, наполнявшая ее сердце, вся принесенная ею жертва, мучившая его, выразились в этих двух действиях — так скромно и так нежно сделанных.
Когда последнее нежное пожатие ее пальцев исчезло, Джулиан залился слезами.
Слуга пришел на звон колокольчика.
В ту минуту, как он отворил дверь, послышался женский голос в передней, говорившей с ним.
— Пустите девочку, — говорила женщина, — я подожду здесь.
Девочка вошла — тоже самое одинокое существо, напомнившее Мерси ее юные годы, в тот день, когда она и Орас Голмкрофт ходили гулять.
В этом ребенке не было красоты. Ее обычная, ужасная история не освещалась никаким романическим сиянием.
Она крадучись вошла в комнату и испуганно вытаращила глаза на великолепие, окружавшее ее. Дочь лондонских улиц, любимое создание законов политической экономии, свирепый и страшный продукт цивилизации, сгнившей до основания!
Вымытая чисто первый раз в жизни, досыта накормленная первый раз в жизни, одетая в платье, а не в лохмотья первый раз в жизни, сестра Мерси по несчастью со страхом приблизилась по великолепному ковру и остановилась, пораженная удивлением, перед мраморным мозаичным столом — как грязное пятно в великолепной комнате.
Мерси отвернулась от Джулиана, чтобы встретить девочку.
Сердце этой женщины, жаждая в своем страшном одиночестве чего-нибудь, что могло полюбить безвредно, приветствовало спасенного найденыша на улицах, как утешение, посланное Богом.
Мерси схватила изумленную девочку на руки.
— Поцелуй меня! — шепнула она в порыве тоски, — назови меня сестрой!
Девочка смотрела на нее, вытаращив глаза.
Сестра, по ее понятиям, была только девочка постарше, довольно сильная, чтобы колотить ее.
Мерси поставила девочку на пол и обернулась бросить последний взгляд на человека, счастье которого она сгубила — из сострадания к нему.
Он не шевелился.
Голова его была опущена, лица не видно.
Мерси вернулась к нему.
— Другие ушли от меня без доброго слова.
Можете вы простить мне?
Он протянул ей руку, не поднимая глаз.
Хотя Мерси сильно его огорчила, его великодушная натура понимала ее.
Верный ей с самого начала, он и теперь оставался ей верен.
— Господь да благословит вас и успокоит! — сказал Джулиан прерывающимся голосом.
— На свете нет женщины благороднее вас.
Она встала на колени и поцеловала ласковую руку, пожавшую ее руку в последний раз.
— На этом свете еще нет конца, — шепнула она, — есть лучший мир.
Она встала и вернулась к девочке.
Рука об руку, две гражданки божьего правления, отвергнутые людьми, медленно прошли всю длину комнаты, потом вышли в переднюю, потом в темноту.
Тяжелый стук затворившейся двери, как погребальный звон, возвестил об их уходе.
Они исчезли.
Но обыкновенная рутина в доме, неумолимая как смерть, шла своим чередом.
Когда часы пробили надлежащий час, раздался колокол к обеду.
Прошла минута, обозначавшая границу промежутка.
Дворецкий появился в дверях столовой.
— Кушать подано, сэр.
Джулиан поднял глаза.
Пустая комната бросилась ему в глаза.
Что-то белое лежало на ковре возле него.
Это был ее носовой платок, мокрый от слез.
Он поднял его и прижал к губам.