Его сильное участие к ней сдерживалось в строгих границах благовоспитанности. Он был неоспоримо джентльмен.
Действительно ли говорил он правду?
— Вы можете провести меня через расположение немецкой армии? — переспросила она.
— Вы должны иметь для этого на немцев большое влияние.
Орас Голмкрофт улыбнулся.
— Я обладаю влиянием, которому никто не может сопротивляться, — ответил он, — влиянием печати.
Я служу здесь военным корреспондентом для одной из наших влиятельных английских газет.
Если я попрошу, ответственный немецкий офицер даст нам пропуск.
Он недалеко отсюда.
Что вы на это скажете?
Она мобилизовала всю свою решимость не без затруднения даже теперь и ухватилась за его слова.
— Я с признательностью принимаю ваше предложение, сэр.
Он сделал шаг к кухне и остановился.
— Может быть, лучше сделать это тайно, — сказал он.
— Если я пройду через эту комнату, меня станут расспрашивать.
Нет ли другой дороги из этого домика?
Мерси показала ему дверь, которая вела на двор.
Он поклонился и оставил ее.
Мерси украдкой посмотрела на немецкого доктора.
Игнациус Вецель опять стоял у постели, наклонившись над телом Грэс, по-видимому, погрузился в изучение раны, сделанной осколками гранаты.
Инстинктивное отвращение Мерси к старику увеличилось в десять раз теперь, когда она осталась с ним одна.
Она тревожно отошла к окну и стала смотреть на лунный свет.
Компрометировала ли она уже себя обманом?
Пока еще нет.
Она компрометировала себя только необходимостью вернуться в Англию — не более.
Пока еще не было никакой необходимости явиться в Мэбльторнский дом вместо Грэс.
Еще было время обдумать свое намерение, еще было время написать о несчастье, как она предполагала, и послать эти письма с бумажником к леди Джэнет Рой.
Что если она, окончательно решится на это, что будет с нею, когда она опять очутится в Англии?
Тогда не останется другого выбора, как опять обратиться к своему другу смотрительнице.
Для нее ничего более не останется, как вернуться в приют.
В приют!
К смотрительнице!
Какие прошлые воспоминания, соединенные с этими двумя именами, явились теперь непрошеные и заняли главное место в ее мыслях?
О ком думала она теперь, в этом чужом месте и в этом кризисе своей жизни?
О человеке, слова которого нашли путь к ее сердцу, влияние которого укрепило и утешило ее в капелле приюта.
Одно из прекраснейших мест проповеди было посвящено Джулианом Грэем предостережению прихожанок, к которым он обращался, против унизительного влияния лжи и обмана.
Выражения, в которых он обращался к жалким женщинам, окружавшим его, выражения сочувствия и поощрения, в каких никто не говорил с ними прежде, вспомнились Мерси Мерик, как будто она слышала их только час тому назад.
Она смертельно побледнела, когда они теперь опять представились ей.
О! Шепнула она себе, думая о том, на что она решилась, что я сделала? Что я сделала?
Она отошла от окна с неясным намерением сейчас же пойти за Голмкрофтом и вернуть его.
Когда она повернулась к постели, то очутилась лицом к лицу с Игнациусом Вецелем.
Он подходил к ней с белым носовым платком, тем носовым платком, который она дала Грэс — и который теперь он держал в руках.
— Я нашел это в ее кармане, — сказал он, — тут написано ее имя.
Она, должно быть, ваша соотечественница.
Доктор с некоторым затруднением прочитал метку на платке.
— Ее имя — Мерси Мерик.
Его губы сказали это — не ее!
Он дал ей это имя.
— Мерси Мерик, английское имя, — продолжал Игнациус Вецель, пристально глядя на нее.
— Не так ли?