Ей будет здесь гораздо удобнее, а английская сиделка расположится с нею.
Капитан Арно саркастически улыбнулся.
— Это две красивые женщины, — сказал он, — а доктор Сюрвиль дамский угодник.
Пускай перейдут сюда, если они настолько опрометчивы, что решатся остаться здесь с вами.
Он остановился на пороге и с тревогой оглянулся на зажженную свечу.
— Предостерегите женщин, — сказал он, — от излишнего любопытства в этой комнате.
— Что вы хотите сказать?
Капитан указал пальцем на закрытый ставень.
— Знали ли вы когда женщину, которая могла бы удержаться, чтобы не выглянуть из окна? — спросил он.
— Как ни темно, а рано или поздно этим вашим дамам захочется отворить ставень.
Скажите им, что я не хочу, чтобы огонь в окне позволил немецким наблюдателям обнаружить нашу главную квартиру, Какая погода?
Все еще идет дождь?
— Проливной.
— Тем лучше.
Немцы нас не увидят.
С этим успокоительным замечанием он отворил дверь, которая вела на двор, и вышел.
Доктор поднял холстяную занавес и обратился с вопросом на кухню:
— Мисс Мерик, есть у вас время немножко отдохнуть?
— Много времени, — ответил нежный голос с оттенком грусти, очень заметной, хотя были произнесены только два слова.
— Зайдите сюда, — продолжал доктор, — и приведите с собой английскую даму.
— Здесь у вас будет спокойная комнатка для вас одних.
Он придержал холстинную занавесь и обе женщины вошли в комнату.
Сиделка шла впереди — высокая, гибкая, грациозная — в своем мундире из опрятной чистой материи, с простым полотняным воротничком и манжетками, с красным крестом Женевской конвенции, вышитым на ее левом плече.
Она была бледна и грустна, а выражение ее лица и обращение красноречиво показывали сдержанное страдание и горе. В движении головы этой женщины было врожденное благородство, во взгляде ее больших серых глаз, в чертах тонко обрисованного лица врожденное величие, делавшее ее непреодолимо привлекательной и прелестной при каких бы то ни было обстоятельствах и в какой бы то ни было одежде.
Ее спутница была смуглее и ниже ростом, но обладала такой привлекательной внешностью, которая могла объяснить проявленную доктором заботу о размещении ее в комнате капитана.
По общему согласию все мужчины назвали бы ее необыкновенно хорошенькой женщиной.
На английской даме был широкий серый плащ, покрывавший ее с головы до ног с грацией, придававшей привлекательность этому простому и даже поношенному костюму.
Томность ее движений и негромкий голос, которым она поблагодарила доктора, обнаруживали, что англичанка страдала от усталости.
Ее черные глаза робко осмотрели тускло освещенную комнату, и она крепко держалась за руку сиделки с видом женщины, нервы которой были сильно расстроены каким-то недавним испугом.
— Вам нужно помнить одно, — сказал доктор.
— Остерегайтесь отворять ставень, чтобы немцы не увидели свет в окне.
А во всем другом мы можем устроиться здесь очень удобно.
Успокойтесь и положитесь на покровительство француза, преданного вам.
Он явно придал особое значение своим последним словам, поднеся к губам руку англичанки.
В эту самую минуту холстинная занавесь снова отдернулась.
Вошел госпитальный служитель и доложил, что соскочила повязка у одного из раненых, он заливается кровью.
Доктор, покоряясь судьбе весьма неохотно, выпустил руку очаровательной англичанки и вернулся к своим обязанностям на кухню.
Женщины остались в комнате вдвоем.
— Угодно вам сесть, сударыня? — спросила сиделка.
— Не называйте меня «сударыней», — дружелюбно ответила молодая англичанка.
— Меня зовут Грэс Розбери.
А вас как?
Сиделка колебалась.
— У меня не такое хорошенькое имя, как у вас, — сказала она, все еще колеблясь.
— Называйте меня Мерси Мерик, — прибавила она после минутного соображения.
Назвала ли она фальшивое имя?
Не соединялось ли с ее настоящим именем имя какой-нибудь несчастной знаменитости?
Мисс Розбери не медлила задать себе эти вопросы.
— Чем я могу отблагодарить, — воскликнула она с признательностью, — за вашу сестринскую доброту к такой посторонней женщине, как я?
— Я только исполнила свою обязанность, — ответила Мерси Мерик довольно холодно.