Но кто знает красивую молодую женщину, сидящую по правую ее руку, которая почти не дотрагивается до завтрака?
Никто не знает ее коротко.
Она очень мило одета в серое поплиновое платье, обшитое серым бархатом, с темно-красным бантом у шеи.
Она почти так же высока и стройна, как леди Джэнет, грациозна, с тонким станом, который не всегда можно увидеть у женщин выше среднего роста.
Чувствовалось какое-то врожденное величие в поворотах головы и в выражении огромных грустных серых глаз. Люди, которые верят в то, что внешность может говорить о происхождении, были готовы угадать в ней также знатную даму.
Ах! Она всего-навсего компаньонка и чтица леди Джэнет.
Голова ее, увенчанная прелестными светло-каштановыми волосами, всякий раз наклоняется с вниманием и уважением, когда леди Джэнет начинала говорить.
Ее красивые и нежные руки легко и быстро помогали исполнять малейшие желания леди Джэнет.
Старушка просто и доброжелательно разговаривает с нею, как с приемной дочерью.
Но прелестная компаньонка всегда сдержанно выражает свою признательность леди Джэнет. Улыбка прелестной компаньонки всегда грустна, даже когда она отвечает на искренний смех леди Джэнет.
Не кроется ли что-нибудь неприятное под этой сдержанностью?
Не страдает ли она душой? Не страдает ли она телом?
Что происходит с ней?
Ее терзает тайное угрызение.
Это деликатное и прелестное создание испытывает страдания от постоянных упреков совести.
Для хозяйки этого дома, для всех, кто живет или бывает в нем, она известна как Грэс Розбери, сирота и родственница по мужу леди Джэнет Рой.
Для себя одной известна она как отверженница лондонских улиц, как обитательница лондонского приюта, пропащая женщина, воровски вернувшаяся после напрасных попыток проложить себе путь к домашнему крову и к честному имени.
Вот она сидит под тяжелым прессом своей страшной тайны, скрывающаяся под чужой личностью и занявшая чужое место.
Мерси Мерик стоило только осмелиться, чтобы стать Грэс Розбери, если бы она захотела.
Она осмелилась, и уже почти четыре месяца она всем известна как Грэс Розбери.
В эту минуту, когда леди Джэнет разговаривает с Орасом Голмкрофтом, что-то в беседе между ними заставило ее подумать о том дне, когда она сделала первый гибельный шаг, который довел ее до обмана.
Как изумительно легко было выдать себя за другую!
При первом взгляде леди Джэнет поддалась очарованию этого благородного и интересного лица.
Никакой не было надобности представлять украденное письмо, никакой не было надобности повторять приготовленный рассказ.
Старушка отложила письмо, не распечатав его, и остановила рассказ на первых же словах:
— Ваше лицо рекомендует вас, душа моя, ваш отец ничего не может сказать за вас такого, чего бы вы не сказали уже сами.
Эти приветливые слова с самого начала утвердили ее фальшивую личность.
Благодаря своей опытности, благодаря дневнику о событиях в Риме, на вопросы об ее жизни в Канаде, о болезни полковника Розбери у нее были готовы ответы, которые (даже если бы подозрение существовало) обезоружили бы леди Джэнет тотчас.
Между тем пока настоящая Грэс медленно и мучительно возвращалась к жизни на постели в немецком госпитале, ложная Грэс была представлена друзьям леди Джэнет как родственница по мужу хозяйки Мэбльторнского дома.
С того времени ничего не случилось такого, что возбудило бы в ней малейшее подозрение в том, что Грэс Розбери не умерла и не похоронена.
Она знала, как знали теперь все, что она могла бы прожить всю жизнь совершенно спокойно (если совесть позволит ей) в уважении, в отличии, в любви, в том положении, которое она заняла незаконно.
Грэс вдруг встала из-за стола.
Главное ее усилие в жизни было стараться освободиться от воспоминаний, постоянно преследовавших ее.
Ее воспоминание было самым худшим врагом, единственной возможностью избавиться от этого была перемена занятий и перемена места.
— Могу я пойти в оранжерею, леди Джэнет? — спросила она.
— Конечно, душа моя.
Она наклонила голову к своей покровительнице, посмотрела минуту с участием и нежностью на Ораса Голмкрофта и, медленно пройдя через комнату, вошла в зимний сад.
Глаза Ораса следили за нею, пока она была на виду, с непонятным, противоречивым выражением восторга и неодобрения.
Когда она скрылась из вида, восторг во взгляде исчез, а неодобрение осталось.
Лицо молодого человека нахмурилось, он сидел молча, с вилкою в руке, рассеянно доедая остатки кушанья на своей тарелке.
— Возьмите французского пирога, Орас, — сказала леди Джэнет.
— Нет, благодарю.
— Тогда еще цыпленка?
— Не хочу больше цыпленка.
— Неужели ничего на столе вас не заинтересует?
— Я выпью еще вина, если вы позволите.
Он налил в рюмку (в пятый или шестой раз) бордоского и с угрюмым видом опорожнил ее разом.
Блестящие глаза леди Джэнет наблюдали за ним с пристальным вниманием, находчивая на язык леди Джэнет высказала по обыкновению непринужденно все, что происходило в ее душе в то время.
— Кенсингтонский воздух, кажется, не годится для вас, мой юный друг, — сказала она.
— Чем дольше вы у меня гостите, тем чаще наполняете вашу рюмку и опорожняете вашу сигарницу.