Все еще очарованной его голосом, Мерси настолько хватило самообладания, чтобы поклониться ему и опять занять свое место на диване.
Теперь невозможно было оставить его.
Посмотрев на нее с минуту, он вошел в комнату, не заговаривая с ней опять.
Она начала не только интересовать его, но и приводить в недоумение.
"Необыкновенное горе, — думал он, — запечатлело свои следы на лице этой женщины. Необыкновенное сердце бьется в груди этой женщины.
Кто она? "
Мерси собралась с мужеством и принудила себя заговорить с ним.
— Леди Джэнет, кажется, в библиотеке, — сказала она робко, — сказать ей, что вы здесь?
— Не тревожьте леди Джэнет и не тревожьтесь сами.
С этим ответом он подошел к столу, деликатно давая ей время оправиться от замешательства.
Он взял бутылку с остатками бордоского после Ораса и налил себе рюмку.
— Бордоское тетушки будет пока ее представителем, — сказал он, улыбаясь и опять обращаясь к Мерси.
— Я много ходил пешком и могу осмелиться сам угостить себя в этом доме без приглашения.
Можно предложить вам что-нибудь?
Мерси дала отрицательный ответ.
Она начала уже удивляться, вспоминая то, что она знала о нем прежде, его непринужденному обращению и небрежному разговору.
Джулиан опорожнил рюмку с видом человека, вполне понимавшего и ценившего хорошее вино.
— Бордоское тетушки достойно ее, — сказал он с комической серьезностью, поставив рюмку на стол, — оба подлинные произведения природы.
Он сел за стол и критически осмотрел различные блюда, оставшиеся на нем.
Особенно одно блюдо привлекло его внимание.
— Это что такое? — продолжал он, — французский пирог?
Грубо и несправедливо было бы попробовать французского вина и оставить без внимания французский пирог.
Он взял ножик и вилку и съел пирог с таким же удовольствием, как выпил вино.
— Достоин великой нации! — воскликнул он с энтузиазмом.
— Vive la France!
Мерси слушала и смотрела с невыразимым изумлением.
Он вовсе не походил на тот образ, в котором ее воображение представляло его ей в повседневной жизни.
Снимите его белый галстук, и никто не узнал бы, что это знаменитый проповедник-пастор.
Он наложил себе еще полную тарелку пирога и снова заговорил с Мерси, уплетая пирог и разговаривая так спокойно и приятно, как будто они знали друг друга несколько лет.
— Я пришел сюда через Кенсингтонский сад, — сказал он.
— Некоторое время я жил в плоском, некрасивом, обнаженном земледельческом округе.
Вы не можете себе представить, как приятен показался мне сад по контрасту.
Дамы в богатых зимних платьях, щеголеватые няни, хиленькие дети, вечно движущаяся толпа катающихся на коньках по льду Круглого пруда — все было так весело после того, к чему я привык, что я, право, начал свистеть, шагая по этой блестящей сцене. В мое время мальчики всегда свистели, когда им было весело, и я еще не потерял этой привычки. Кого, вы думаете, я встретил в самый разгар насвистываемой мной песни?
Насколько ей позволяло изумление, Мерси извинилась за то, что не может угадать.
Она никогда в жизни ни с кем не говорила с таким смущением и так невнятно, как говорила теперь с Джулианом Грэем.
Он продолжал веселее прежнего, по-видимому, не примечая того впечатления, которое производил на нее.
— Кого я встретил, — повторил он, — когда гулял?
Моего епископа!
Если бы я насвистывал священную мелодию, его преосвященство, может быть, извинил бы пошлость моего пения из уважения к моей музыке.
К несчастью, сочинение, исполняемое мною в ту минуту (никто на свете не свистит так громко, как я), было «La Donna e mobile» Верди — без сомнения, знакомое его преосвященству по уличным шарманкам.
Он узнал мотив, бедняжка, и когда я ему поклонился, он стал смотреть в другую сторону.
Странно в таком свете, который переполнен грехом и горем, обращать серьезное внимание на такую безделицу, как насвистывание мотива веселым пастором!
Он оттолкнул от себя тарелку, произнося последние слова, и продолжал просто и серьезно совсем другим тоном:
— Я никогда не мог понять, зачем мы должны выдавать себя между другими людьми как бы принадлежащими к особенной касте и почему нам должно быть запрещено в безвредных вещах поступать, как поступают другие.
В старину служители церкви нам не подавали подобных примеров. Тогда люди были умнее и лучше нас.
Я осмелюсь сказать, что одно из самых трудных препятствий делать добро нашим ближним состоит в том, что мы принимаем клерикальное обращение и клерикальный голос.
Я, со своей стороны, не предъявляю притязания казаться священнее и внушать более благоговения, чем всякий друг мой христианин, который делает какое может добро.
Он весело взглянул на Мерси, которая смотрела на него с недоумением.
Он заговорил опять шутливым тоном.
— Вы радикалка? — спросил Джулиан с насмешливым выражением в своих больших блестящих глазах.